ИНТЕРВЬЮК списку всех интервью

18 мая 2020, 09:00   Источник: #ещёнепознер

Лев Шлосберг: тайные похороны, уставшие врачи и вежливая ярость Интервью Николаю Солодникову в программе #ещёнепознер

Вступление Николая Солодникова:

Лев Шлосберг — большой политик. Не в смысле должности и регалий. Преломляясь в его личности, политика как явление обретает масштаб. Из плоской дурнопахнущей деятельности в его руках она превращается в философию жизни. Когда самая важная цель — сделать жизнь каждого человека лучше. Когда задача политика — защитить человека, а не унизить его и растоптать. Он всю жизнь работает в Пскове. И небольшой региональный город благодаря ему стал образом борьбы и сопротивления русской провинции окончательному размыванию в пользу столиц.

 

ПРЕВЬЮ «Ещёнепознер»

Шлосберг: Я сейчас расскажу: это люди, у которых отсутствуют представления о ценности человеческой жизни. Все их достижения – это жизни, судьбы, через которые они перешагнули. Они всех ненавидят. Это люди, в которых нет любви вообще. Это люди, состоящие из ненависти.

Солодников: Почему вы так считаете?

Шлосберг: История никогда не дает окончательных ответов.

Так случилось. Так случилось.

ПРОГРАММА «Ещёнепознер»

Солодников: Лев Маркович, вы когда слышите такое словосочетание – «закон Димы Яковлева», что вы чувствуете?

Шлосберг: Я вспоминаю об этом ребёнке, которого я никогда не видел, но о котором уже после его гибели много пришлось говорить. Не столько о его смерти, сколько о его несостоявшейся жизни.

Солодников: А вы часто вспоминаете своё выступление в псковском парламенте?

Шлосберг: Не вспоминаю.

Солодников: Почему?

Шлосберг: Оно уже состоялось.

Солодников: Не важно?

Шлосберг: Это важно. Но оно уже состоялось, в нём уже ничего невозможно изменить.

Солодников: Вы знаете, мне просто интересно понять психологию власти. Власть – это в данном случае… Я даже не знаю, персонализированное понятие или абстрактное? Но власти, которая считает разумным принимать подобного рода законы. Как вы сами себе это объясняете?

Шлосберг: Это совершенно невозможно объяснить, но это можно исследовать. Это люди, у которых отсутствует представление о ценности человеческой жизни. Оно отсутствует на биологическом уровне, его нет. У них среди всевозможных хромосом, которые составляют человека, нет хромосомы, которая отвечает за ценность человеческой жизни.

Когда они придумали этот законопроект, первое впечатление, которое у меня было, оно очень банальное, оно… я не знаю, совершенно человеческое. Я подумал: «Этого не может быть», – потому что это очень жестокий закон. В нём нет ничего, кроме ненависти к людям: ненависти к тем, кто с ними не согласился в политике, ненависти к тем, кто погиб, ненависти к тем, кто живёт здесь.

Они всех ненавидят. Это люди, в которых вообще нет любви. Это люди, состоящие из ненависти. Для меня это был момент истины в представлениях о нынешних руководителях России, в том числе лично о Путине: это его личный закон, это его авторский закон, это его авторское право, его автограф.

Солодников: Почему вы так считаете?

Шлосберг: Такого рода законы визируются лично. Принять такого рода закон без предварительного согласования невозможно: он касается внутреннего права, он касается международного права, он касается отношений с большим числом значимых лиц – и при этом он затрагивает людей абсолютно беззащитных. Тех, по кому ударил этот закон, их много, их так до конца и не посчитали.

Дело не в тех детях, по которым была начата процедура международного усыновления (как раз их посчитали), а о тех детях, кого этот закон лишил шанса на другую жизнь, в каком-то смысле на жизнь вообще. Эти люди, эти дети – это жертвы, жертвы этого закона. У них не было никаких шансов оказать влияние на ситуацию. Никаких! Их показывали, их фотографии, о них снимали фильмы, их видели миллионы людей, и таким образом косвенно они участвовали в ситуации. Но они ничего не могли сделать, то есть они были в полном смысле этого слова беззащитными, они не могли действовать.

А взрослые рядом с ними могли действовать. И когда принимаются такого рода законы, предполагающие абсолютную беззащитность людей и по большому счету основанные на этой беззащитности: знали ведь, что не ответят… Не ответят! Это безответные люди с точки зрения действия. В этом есть особый вид жестокости, потому что это жестокость садиста.

Солодников: В Псковской области есть детские дома?

Шлосберг: Их осталось совсем немного, потому что процедура опеки фактически исчерпала – почти исчерпала – перечень детей, находящихся в детских домах.

Солодников: А психоневрологические интернаты есть?

Шлосберг: Психоневрологические интернаты есть во всех регионах без исключения, и число жителей этих интернатов растет.

Солодников: В Пскове сколько приблизительно?

Шлосберг: Около Пскова – один. Но есть психоневрологические интернаты разного типа, в них содержатся разные люди: есть люди, где остается возможность аккуратной коррекции, есть люди, практически безнадежные, есть те, у кого больше работы при человеческом стечении обстоятельств было бы за социальными службами, есть те люди, кому нужен, кроме социального ухода, в существенной степени уход медицинский.

Солодников: Вы давно были в ПНИ в Псковской области?

Шлосберг: В интернате, который расположен около Пскова, в Палкинском районе в деревне Лещихино, да, я был.

Солодников: Какие там условия жизни?

Шлосберг: С технической точки зрения стандарты выросли существенно, то есть сказать, что государство не выделяет деньги на этих людей, нельзя. За все эти интернаты отвечает бюджет Псковской области: это областные социальные учреждения, их регулярно инспектируют, за ними смотрят. В них живёт довольно много людей, не лишенных избирательных прав, то есть это формально дееспособные граждане.

При этом эти люди, даже находясь под присмотром в этих домах, лишены личной линии жизни, личной судьбы. У них частная жизнь почти полностью отсутствует – и в этом главная трагедия. Они могли бы развиться, они могли бы реализоваться, могли бы раскрыться, они могли бы быть, может быть, не инженерами – они могли бы быть прекрасными садовниками, они могли быть портными, они могли быть художниками, возможно, гениальными художниками…

Ну, стать гениальным художником невозможно – им нужно родиться, и кто-то раскроет эту гениальность. Но там нет возможности для частной жизни и личной самореализации. И это сокращает их жизнь, физически сокращает.

Солодников: Как вы думаете, у них есть шанс, что изменится ситуация?

Шлосберг: У всех есть шанс, что изменится ситуация. Вот у всех, кто жив, есть шанс.

Солодников: И как вы оцениваете вероятность?

Шлосберг: Невозможно оценивать вероятность. Случай может состояться внезапно, просто внезапно: вдруг кто-то из родственников вспомнит, что у них там родственник.

Солодников: Я имею в виду, с точки зрения государства изменится отношение.

Шлосберг: С точки зрения государства? Государство озабочено исключительно материальными стандартами жизни: обеспечение питанием, обеспечение бытовыми условиями жизни, обеспечение одеждой. В этих расчётах, в этих нормативах нет и не может быть никакой частной жизни. Это стандартное материальное социальное обеспечение.

Там есть специалисты, они организуют досуг этих людей, они смотрят за их состоянием здоровья. Это не бесчувственные люди, это люди, которые стараются делать свою работу, но это система, в которой у подопечных нет личной линии судьбы, её просто нет.

 

* * *

Солодников: Между зарубежными классиками и отечественными читателями всегда стояло серьезное препятствие. И это даже не цензура, а элементарный языковой барьер. Мы редко задумываемся о том, что в словах Гамлета мы слышим не только Уильяма Шекспира, но и Бориса Пастернака, а «опилки», «сопелки» и «пыхтелки» в «Винни-Пухе» Алана Милна – это результат адаптации Бориса Заходера.

В сегодняшней подборке я собрал книги мировых классиков в переводах классиков отечественных. Иван Сергеевич в предисловии к русскому изданию пишет, что сказки веселы, занимательны, непринужденны, не обременены ни излишней моралью, ни авторской претензией: в них еще слышится веяние народной поэзии. Анна Андреевна Ахматова переводила со многих языков: французского, болгарского, армянского, греческого, восточная поэзия была близка духу великого поэта. Среди ее переводов одна из самых известных книг – это «Увядшие листья» украинского классика Ивана Франко.

Корней Иванович Чуковский переводил Оскара Уайльда, и, как заметил Чуковский, Уайльд (цитирую) «оборвал все нити между искусством и человеческим сердцем, между искусством и миром и встал на страже, как влюбленный рыцарь, у порога своего божества».

Владимир Набоков занимает особое место в нашей подборке, потому что он переводил отечественную классику, например, «Евгения Онегина», на английский язык для издания за рубежом. На мой взгляд, именно в этих изданиях литературный талант переводчиков ярче всего дополнил оригинал и даже сделал его лучше.

Солодников: Ваша жена – врач.

Шлосберг: Да.

Солодников: А Псков – это один из регионов России, на который похожи многие регионы, я имею в виду, с точки зрения просто социально-бытовой жизни – не с точки зрения культурного наследия, конечно. Что происходит с системой здравоохранения в регионах страны?

Шлосберг: На систему здравоохранения надели корсет экономических стандартов. Эти стандарты не рассчитаны на оказание медицинской помощи. Теперь это государство у нас называет медицинской услугой, что является глубокой гносеологической и философской ошибкой, абсолютно трагической ошибкой. Медицинская помощь не может перестать быть медицинской помощью: когда человек болен, он страдает, он мучается, ему нужна не услуга – ему нужна помощь. Но это тема отдельного разговора.

Монетизация всей социальной жизни – это одно из колоссальных социальных преступлений, которое произошло в нашей стране, и это преступление разрушило систему государственной справедливости.

Солодников: Это преступление?

Шлосберг: Это преступление. Переход на монетизацию здравоохранения привел к тому, что из сельской местности, из малых городов, из средних городов здравоохранение как система, способная гарантировать в абсолютном большинстве случаев – не во всех, но в большинстве случаев! – спасение человека, – эта система ушла, её нет.

Медицина в Псковской области с той или иной степенью качества присутствует в городе Пскове и в нескольких местах в городе Великие Луки. За пределами двух крупнейших городов медицина присутствует в виде отдельных оставшихся в больницах специалистов при абсолютной невозможности оказать системную медицинскую помощь, не говоря уже о возможностях полноценной диспансеризации, когда людям вовремя сообщают об угрозе – угрозе здоровью, которая может оказаться смертельной, если её не увидеть в самой первой возможной фазе.

Солодников: А люди там продолжают жить.

Шлосберг: Люди продолжают жить, потому что инерция жизни, привычка жить там, где ты живешь, надежда, что тебя минует какой-то страшный случай, понимание того, что все смертны, все уйдут из жизни, никто не вечен. И люди не хотят сниматься с насиженного места (в хорошем смысле насиженного), потому что огромное число личных связей, которые стали системой общественных связей человека, держит людей очень серьёзно.

Ведь мобильность человека содержит много плюсов и создает много возможностей: человек может отказаться от того, что есть в одном городе, в одной стране, переехать, найти лучшие возможности самореализации, состояться. Но при этом это образ жизни, который не предполагает пускания корней, не предполагает личной привязанности человека к какому-то месту.

А вообще люди – это кошки. Вот мы привыкаем к месту. Это очень важно. И всегда остается надежда, что не всё безнадежно. Войну пережили? Войну пережили. Был холод, был голод, была ужасная война, было всё разрушено. Восстановили? Восстановили. Потом снова стало плохо? Стало плохо. А почему не будет больше хорошо? Хочется надеяться, что будет хорошо.

Вообще, самоуспокоение – это одна из спасительных эмоций человека. Человек верит в то, что может быть лучше, чем сейчас. Если бы люди всегда фиксировались на негативной, отрицательной, драматической, трагической оценке происходящего, никто из нас не смог бы выйти из тех ям, в которые мы проваливаемся вместе с нашей судьбой. Мы не могли бы преодолевать утраты, мы не могли бы начинать другую жизнь.

Солодников: Я понимаю. Я просто вырос сам в маленьком городке в Смоленской области – в Демидове: 10 тысяч населения. Было – сейчас значительно меньше. Я, как любой ребенок, довольно часто посещал поликлинику, больницу. Больница в городе Демидове – это было… Как это? Градообразующее предприятие. Ну, неважно. Я имею в виду, что это был еще один центр межчеловеческого общения: огромная больница! И я помню, что только на хирургическом отделении… Ну, у нас соседа, там, два или три было хирурга – а их там было человек шесть, семь, то есть все отделения были. Огромная больница! Большое количество терапевтов, педиатров и так далее, и так далее.

Прошло… Жизнь развивается, страна развивается, цены на нефть вверх поползли. От больницы в городе Демидове не осталось ничего. От слова «ничего» – по сравнению с тем, что было в конце 80-х, даже в 90-е годы. Даже в 90-е годы! Я просто пытаюсь понять или почувствовать сейчас людей, которые, в частности, живут в Псковской области в разных районах, которые каждый день наблюдают, как уходит государство, от них просто отдаляется, уходит в том, в чем оно им больше всего надо.

Шлосберг: На самом деле у государства всего две функции. Всего две: это освоение земли и создание условий для жизни людей. Всё! Вот этими двумя основными действиями исчерпываются основные государственные задачи.

Власть, которая сейчас управляет государством, эти задачи понимает очень своеобразно. Освоение земли оно понимает как извлечение максимального личного дохода из земли, из территории, из экономических процессов и финансовых потоков для определенного круга лиц, допущенных до власти. А создание условий для жизни людей – это создание условий, при которых – по возможности! – народ не возмущался бы.

Это не развитие народа, это не создание условий для раскрытия способностей – это подкормка. Это принцип концлагеря. Это в чистом виде принцип концлагеря. При таком подходе государству не нужны районные больницы, не нужны районные дома культуры и библиотеки, не нужны школы развития. Нужны школы, которые позволят человеку получить корочку о среднем образовании, но не нужны школы, где дети будут чувствовать себя завтрашними Ломоносовыми. Вся система государства – вся система государства! – работает на нивелировку личности как человека, принимающего решение о своей судьбе и судьбе государства.

Потому что те, кто сейчас управляют государством, уверены, что они всё уже решили и другого мнения не то что быть не может – оно может быть, но оно им не нужно, категорически не нужно. Потому что любой человек, иначе воспринимающий жизнь, задастся вопросом, почему именно эти люди управляют этим государством сегодня, когда всё, что они делают, – буквально всё! – направлено против абсолютного большинства жителей страны.

Солодников: А как вы себе отвечаете на этот вопрос?

Шлосберг: Я отвечаю на этот вопрос…

Солодников: Почему именно эти люди?

Шлосберг: Эти люди оказались более хитрыми, более жестокими.

Солодников: Хитрыми? Это первое качество?

Шлосберг: Хитрыми? Конечно, конечно! Они смогли увидеть возможности там, где нормальный человеческий ум возможностей не увидел бы. Они оказались жестокими, беспринципными и циничными. Эти люди – все без исключения – научились перешагивать через людей. Все их достижения – это жизни, судьбы, через которые они перешагнули.

Именно поэтому стал возможен «закон Димы Яковлева». Это же был не первый в их жизни «закон Димы Яковлева», но предшествующих мы либо не заметили, либо мало кто заметил. Просто здесь был шок для всей страны. Но это не был первый шаг в их жизни к тотальной жестокости и абсолютной бесчеловечности.

Они уже были такими, они уже сформировались. Но просто выяснилось, что это тоже возможно, на это они тоже способны. Они в этом смысле раскрылись в этот момент, потому что все остальные, живые люди сжалились, испытали чувство огромного сострадания и мучения от той судьбы, которую этот закон уготовил абсолютно беззащитным детям. Но эти уже были в таком виде, они уже сформировались.

 

* * *

Солодников: Сколько в среднем получает библиотекарь в Пскове?

Шлосберг: В Пскове и в Псковской области – это разница. Библиотечное дело…

Солодников: Хорошо, средняя цифра.

Шлосберг: Я сейчас расскажу. Библиотечное дело – это первая отрасль культуры, в которой стала возможна работа на ставку за четверть ставки. Это первое. Потому что считалось, что люди перестали ходить в библиотеки и достаточно, чтобы библиотекарь, отвечающий за книжный фонд в сельской библиотеке, приходил на работу на два часа, через день, два раза в неделю. И книги не оставишь, и деньги платить жалко.

Ну зачем эта тётушка будет сидеть 40 часов в неделю, когда к ней в неделю приходит, может быть, 15 человек? Пусть все они придут в один час. Но, соответственно, ей нельзя платить за полную рабочую неделю. Поэтому при ставке 9 тысяч рублей – четверть ставки.

То же самое в некоторых сельских домах культуры и в клубах: нет полных ставок. Люди де-факто работают за полную ставку, но получают четверть, треть и половину. Это теперь называется на языке современных управленцев «эффективный контракт». Суть «эффективного контракта» – платить людям как можно меньше за как можно больший объём работы. Это называется «эффективный контракт». Государство таким образом представляет себе эффективность. Вот такие деньги.

Если бы люди не жили на земле, не имели свой кусок земли, 10, 15, у кого-то 20 и больше соток, потому что земли, слава богу, много, не имели возможность за лето создавать запасы, они не смогли бы выжить. И все знают, что они не смогли бы выжить, но все понимают, что у них есть земля. И власти говорят: «Да, ты будешь получать две с половиной тысячи рублей».

Солодников: Но времени для того, чтобы копаться в земле, достаточно.

Шлосберг: «Но у тебя есть время заниматься землей и зарабатывать себе на пропитание». Фактически это элементы натурального хозяйства. Это не на продажу – это на еду себе в семью.

Солодников: Врач и учитель сколько в среднем получают в Пскове?

Шлосберг: Средняя заработная плата очень сильно отличается. Врачи в среднем – с учётом специалистов, главных специалистов, главных врачей и начальников лечебных частей – получают в среднем по Псковской области около 50 тысяч в месяц. Учителя получают намного меньше. Но есть большая проблема: это работа не на ставку – это работа на две с половиной, три и три с половиной ставки.

Солодников: Да бросьте!

Шлосберг: Да. Сегодня возможно. Я могу сказать, до последней модернизации системы оплаты труда врачей работа врача с заработной платой 50-55 тысяч в месяц – это семидневная рабочая неделя, это начало рабочего дня в 7:30 утра и завершение рабочего дня в 21–22 часа – и так каждый день, чтобы врач исполнял обязанности трех с половиной ставок.

Когда после очередных проверок стало понятно, что три с половиной ставки математически не могут поместиться в 24 часа, ведь есть ещё время отдыха, то объём работ на ставку пересчитали. И теперь средняя цифра совместительства по Псковской области – 1,8 ставки. В медицине, среди врачей – это официально. Соответственно, объем работы остался прежним, заработная плата осталась прежней, но теперь считается, что они работают за 1,8 ставки, а не за 3,6, как было до того времени.

Врачи работают. Абсолютное большинство из них – это фанаты своего дела: они испытывают вдохновение от своей работы. Но они задавлены той организацией работы, в которой фактически действительно медицинской помощи не остаётся места. У вас восемь минут на больного, девятая минута – за свой счёт. Вы неверно оформили электронные документы после оказания медицинской помощи, вы допустили ошибку – не то чтобы вашей больнице не заплатят за этот так называемый страховой случай – вас накажут. Вас накажут.

На страховую медицину перевели скорую помощь. На страховую медицину перевели огромную часть детского здравоохранения. Это немыслимая ситуация. Медицина не может как система зависеть от числа страховых случаев. Представим себе, что у нас появился здоровый народ – тогда медицину придётся ликвидировать. Если вся медицина является страховой, то тогда её не должно быть.

Особенность бюджетной медицины заключается в том, что она создает условия для жизни людей. Если полностью перейти на страховую медицину, она сохраняется только в тех местах, где количество страховых случаев позволяет финансировать лечебное учреждение. В этом смысле успешно себя чувствуют стоматологические клиники, успешно себя чувствуют узкопрофильные клиники, которые занимаются сложными случаями, когда люди готовы заплатить любые деньги – не только за счёт страховых случаев, а заплатить личные деньги, чтобы их спасли.

Но если мы возвращаемся в город Демидов, в город Опочку, в город Новоржев, в город Пустошку, в село Усвяты, то там медицина не может существовать. Есть в Псковской области на границе с Латвией городок Красногородск. Это районный центр, по сути село, там живёт около четырёх тысяч человек, и в районе еще несколько тысяч. Там есть больница – филиал соседней опочецкой больницы, находящейся на расстоянии 28 километров. В красногородской больнице больше нет ни одного врача.

Солодников: Ни одного врача?

Шлосберг: Ни одного врача. Они приезжают из Опочки вести приём тогда, когда у них есть такая возможность. В районных станциях скорой помощи врачей не осталось. Последние врачи в бригадах есть в Пскове и, по-моему (я боюсь ошибиться), остались в Великих Луках. Но большинство бригад скорой помощи укомплектованы фельдшерами, то есть людьми, которые могут производить манипуляции, но не могут делать назначения.

В Плюсском районе Псковской области штатное количество фельдшеров – двенадцать человек, работает три человека. Рядом с поселком Плюсса есть село Ляды – там во всей волости живут две тысячи человек. Там закрыли скорую помощь в конце прошлого года. Мы четыре месяца добивались открытия скорой помощи, возвращения туда машины и ставки. Вернули.

Вслед за этим в Плюссе, в районном центре, – это в 55 километрах, по дороге, по которой автомобиль едет со скоростью 15-20 км/час – быстрее невозможно… и скорая помощь с такой же скоростью должна была из Плюссы ехать в Ляды, но когда в Лядах спасли скорую помощь, у плюсской скорой помощи – у центральной в районе станции! – отобрали вторую машину. Потому что не было фельдшеров. Уволили четырех водителей, работавших посменно, оставили одну бригаду водителей и одну бригаду фельдшеров на весь районный центр. Вот результаты страховой медицины.

Решение принимается не в Плюссе – решение принимается в соседнем Стругокрасненском районе, где расположена базовая больница и где главному врачу нужно экономить фонд оплаты труда объединенной больницы. Вот во что превратилась медицина.

Люди, которые говорят о прогрессе российского здравоохранения, ориентируются на несколько чудом существующих, созданных волей, политической волей конкретных врачей, руководителей и очень талантливых специалистов медицинских центров. Их во всей стране – в огромной стране! – несколько десятков. Практически все они сосредоточены в европейской части России до Урала, включая Урал с оговорками. Сибирь и Дальний Восток не обеспечены никаким нормальным здравоохранением.

Собственно говоря, уровень медицины в большинстве регионов России таков, что он исключает спокойное существование, спокойную жизнь человека: если что-либо, не дай бог, случится, особенно с детьми, нужно лететь неизвестно на чём (не всем же достанется самолет Германа Грефа) в столицы, иначе человека не спасут. Вот во что превратилась медицина. Это политическое решение. Это решение, которое позволило в разы сократить бюджетные затраты, сделать расходы так называемыми «экономически выгодными».

Если на конкретного врача должно приходиться столько-то приёмов – меньше нельзя. На такой-то аппарат УЗИ, рентгеновский аппарат, на аппарат компьютерной томографии – столько-то манипуляций в год или в месяц. Меньше считается неэффективным.

Но если нет народа? Нельзя изымать эти инструменты. Это инфраструктура жизни. Это не инфраструктура медицины – это инфраструктура жизни. Если этот аппарат есть, люди смогут спасти жизнь, если его нет, то не успеют, просто физически не успеют.

У нас есть несколько районных больниц, которые не реорганизовали только потому, что по автомобильной дороге с нормативной скоростью довезти больного в течение часа до другой, соседней больницы физически невозможно. И несколько больниц Псковской области не были превращены в убогие филиалы только потому, что нет таковой нормативной возможности. Невозможно, за час не доехать. Несколько больниц уцелели. Но живут они при этом очень бедно, их статус юридического лица сам по себе не спасает. Просто им говорят: «Сами сокращайтесь. Не сбоку вас сократят, из соседнего райцентра, а сами оптимизируйтесь».

 

* * *

Солодников: Часто слышу от знакомых (и у меня самого такое впечатление): когда едешь через Псков, по трассе проезжаешь, например, или заезжаешь в него, все время ощущение, начиная с 90-х годов, неухоженности в городе. Неухожен, за исключением отдельных мест, связанных с какой-то активностью туристической, скажем так, хотя и это могло бы быть, наверно, получше. Почему так? Почему такое ощущение у людей, у меня в частности, как вы думаете?

Шлосберг: Города требуют особого к себе отношения. Города – это сложные системы, даже такие небольшие города, как Псков. В Пскове сейчас живет около 210 тысяч человек. Псков, к слову говоря, единственный город в Псковской области, который растёт по числу жителей. Все остальные города тают. Это единственный город, который вырос в населении за последние годы – за счёт районов, за счёт тех, кто убегает из самой глубинки.

Для того чтобы управлять городами, нужна очень хорошая подготовка, нужно знание систем управления, нужно понимание особенностей городского наследия – а в Пскове это культурное наследие, начиная с XII века, дошедшее до наших дней. Нужны особые отношения властей и жителей, общества, которые объединяют усилия. Никогда ни на один город не хватит денег ни у одной власти, пока усилия общества и власти не совпадают.

В течение длительного времени, за очень редким исключением (по сути дела, за одним исключением, но оно пришлось на 90-е годы, на период абсолютной нищеты), во главе города Пскова стояли случайные люди.

Солодников: А исключение – это кто?

Шлосберг: Исключение – это Александр Прокофьев, первый избранный мэр города Пскова, который пришел в 1992 году в абсолютную нищету и за восемь лет сохранил всё, что было в городе к началу 90-х. Ни один детский садик не был закрыт, ни одна школа не была закрыта, ни одна поликлиника не была закрыта. Просто смог этого добиться.

Он инженер, у него такой образ мышления: он привык работать с системами. Хотя многим было очень некомфортно работать с этим человеком, вот он восемь лет отпахал на город. И все выжило. Потом он ушёл, и всё стало оптимизироваться – как раз когда стала расти цена на нефть, удивительно, именно в это время в Пскове начались процессы оптимизации.

Солодников: Почему он ушел?

Шлосберг: Его не избрали на очередной срок.

Солодников: Не избрал народ?

Шлосберг: Не избрал народ на очередной срок, да.

Солодников: Почему, как вы думаете?

Шлосберг: Против него очень эффективно велась кампания дискредитации, политической дискредитации.

Солодников: На чем она основывалась?

Шлосберг: Она основывалась на критике ситуации в городе, у которого всё равно не хватало денег. Эту кампанию вел губернатор. Они эффективно организовали кампанию и добились поражения. Правда, выиграл не тот человек, на кого делал ставку губернатор.

Солодников: А губернатором кто был тогда?

Шлосберг: Евгений Эдуардович Михайлов, выдвиженец Либерально-демократической партии России.

Солодников: Понятно. Суперпартия.

Шлосберг: Они провели эффективную кампанию по дискредитации человека, и он перестал быть мэром. Потом в городе сменилась власть. Когда сменилась власть, некоторые люди поняли, что что-то сломалось. Но когда уже сломалось… Это выборы, восстановить невозможно.

Солодников: Когда вы слышите фамилию Турчак, что первое вы испытываете?

Шлосберг: Я испытываю чувство случайного совпадения.

Солодников: Объясните.

Шлосберг: Поясню. Андрей Анатольевич Турчак не должен был оказаться ни губернатором, ни жителем Псковской области. Он планировал стать сенатором и, соответственно, начать свою федеральную карьеру в другом регионе Северо-Запада России. Но местное законодательное собрание его не приняло и не стало с ним работать.

Солодников: Это о каком городе вы говорите?

Шлосберг: Это Ненецкий автономный округ.

Солодников: Понятно.

Шлосберг: Они его не приняли. И тогда он приехал в Псков. Это был случай. А есть ещё один случай, когда Никиту Юрьевича Белыха уговаривали – и уговорили – уйти из федеральной политики, ему предложили быть губернатором двух регионов: Кировской области и Псковской области. Киров показался ему ближе, и он оказался в Кирове. А мог оказаться в Пскове. И может быть, сейчас у него была бы другая судьба.

Поэтому Турчак – это случай. В моем понимании как человека, живущего в Псковской области и знающего, что могло произойти при тех или иных обстоятельствах, это случай – как в его жизни, так и в моей жизни. Но эти два случая совпали. Совпали достаточно жестоко.

Солодников: А вы верите, что Турчак причастен к покушению на Олега Кашина?

Шлосберг: Я верю Олегу Кашину.

Солодников: Который считает, что да.

Шлосберг: Который считает, что да. Я не изучал материалы следствия, кроме тех, что были опубликованы. Опубликован огромный массив, колоссальный, и то, что было опубликовано в «Коммерсанте», то, что опубликовал журналист Григорий Туманов, это вызывает высокое доверие. Но мне в данной ситуации важно было мнение – и остается важным – мнение Олега Кашина, который абсолютно убежден в том, что Андрей Турчак является заказчиком его избиения.

Солодников: Почему Турчак невзлюбил так сильно именно вас?

Шлосберг: Он многих не любит. Но просто многие люди, которых он не любит, не выказывали ему ответные чувства. А я высказал и, соответственно, все раскалилось. В данной ситуации Андрей Анатольевич отреагировал на непокорность. Это его реакция на непокорность.

 

* * *

Солодников: 25 августа 2014 года выходит статья. Вы-то помните, что за статья, но зрителям напомню: о закрытых похоронах в Выбутах ребят, которые погибли в результате военной контртеррористической операции. Десантники 76-й десантной дивизии, два человека: Леонид Кичаткин и Александр Осипов. Их могилы там же сейчас?

Шлосберг: Да.

Солодников: Их постарались похоронить так, чтобы об этом никто не узнал.

Шлосберг: Не только их, других тоже.

Солодников: Сколько еще человек кроме них?

Шлосберг: Мы тогда же посчитали псковских жертв, людей, чьи места захоронения мы узнали, – у нас получилось 12 человек.

Солодников: Это те ребята, которые погибли на Украине?

Шлосберг: Да, те, кто погибли на Украине. Да.

Солодников: Но не как военнослужащие Российской Федерации.

Шлосберг: В тот момент Министерство обороны от них не отказалось. И когда Главная военная прокуратура отвечала на мой запрос с именами этих людей, местами их захоронения, то есть мы к тому моменту, в конце августа – начале сентября, смогли кое-что увидеть через часть реакции родственников, протесты людей, что-то говорили соседи – нам стали отовсюду присылать информацию. Мы составили этот список. Мы знали, где похоронены эти люди, и мы почти во всех случаях знали даты их гибели, кроме одного случая. И я направил запрос в Главную военную прокуратуру.

Ответ, который я получил, подтверждал, что это военнослужащие, что они погибли за пределами мест постоянной дислокации, что лица, отдавшие приказ, и обстоятельства гибели составляют государственную тайну. Но Российское государство в лице Министерства обороны под контролем военной прокуратуры отслеживает оказание семьям всей необходимой социальной помощи. То есть первые военные, которые погибли на Украине во время массовых боевых действий, и официально были военными… Вообще это не первые жертвы – первые жертвы были в мае и в июне.

Солодников: А где они конкретно погибли на Украине?

Шлосберг: Они погибли в районе Луганска. Все эти бои шли в районе Луганска. И когда первые жертвы случились, там была ситуация совершенно внезапная, ни войска не были готовы к этой ситуации, ни управление войсками, когда их собрали (как правило, это происходило в Ейске), очень спешно формировались сводные воинские подразделения, состоящие из разных до этого воинских структур, формирований, были сводные роты, в частности. Им объяснили, что они идут, как они это называли, «через ленточку», и там они путем боевых действий обнаружили себя.

Был мощнейший артобстрел, и погибло в течение одного боя… неизвестно точное число, но около ста человек. Так гласят те воспоминания, которые были опубликованы уже через неделю тогда же в «Псковской губернии». В тот момент никому не пришло в голову задним числом лишать этих людей воинского статуса. Их гибель была подтверждена, их семьи получили пособия, но в дальнейшем в каждых отдельных семьях была своя ситуация: были проблемы с ипотеками, были проблемы с выплатами, потому что есть статус ветерана боевых действий и есть другие статусы, не все заработали к тому времени на ветерана. Были разные сложные ситуации, но государство подтверждало тогда, что эти люди являются военнослужащими России.

Когда стало понятно, что это имеет колоссальный резонанс и фактически подтверждает участие Российского государства в боевых действиях на территории другого государства, тактика изменилась. Людям предлагали добровольно прервать свой контракт или службу, перейти во временное управление очень специфических людей.

Мы видели документы из добровольных казачьих формирований на территории Донбасса, где в качестве боевой силы де факто выступали спецназовцы бригады спецназа ГРУ, то есть совершенно элитные люди. Официально они считались добровольцами казачьих подразделений. И эти казачьи атаманы с безумными печатями ставили подписи на справки об их гибели.

Когда государство перешло на этот способ ведения боевых действий на Украине, то официально было заявлено, что действующие военнослужащие Российской Федерации не участвуют в боевых действиях. Но это были вчерашние военнослужащие. Мы знаем случаи, когда человек пятнадцатого числа прерывает контракт в Пскове, а шестнадцатого уже находится в поезде на Донбасс. Но он состоит уже в другом воинском подразделении. А до этого он был в спецназе. Такие были эпизоды.

Солодников: Вы оказались в эпицентре этой истории.

Шлосберг: Так случилось. Так случилось.

Солодников: Как местная власть, я имею в виду, губернатор, его аппарат среагировали на всё это? Потому что они ближе всего были к вам. Что это была за реакция?

Шлосберг: Никак.

Солодников: Никак?

Шлосберг: Никак. Могу сказать: никак. Дело в том, что все эти события происходили в силу решений московских персон. Войну на Украине вела не Псковская область – войну на Украине вела и ведёт Российская Федерация. И люди, которые принимали решения, не советовались с губернатором Псковской области и другими руководителями Псковской области.

Когда мы в силу ставшей нам известной информации опубликовали несколько материалов в газете «Псковская губерния», то внешне, в публичной сфере никто из руководителей ничего не сказал. Во-первых, я абсолютно убежден в этом, они знали правду, в том числе правду о военных потерях. Ведь когда пришла информация о первых погибших в Донбассе, в течение буквально суток, может быть, суток с небольшим в 76-й дивизии, точнее в 104-м полку 76-й дивизии, в красном уголке висели портреты – портреты погибших. И нам даже обещали сделать фотографию этих портретов.

Но, очевидно, стало понятно, что эта стена скорби является документальным доказательством масштаба потерь и масштаба военного вмешательства, и её в воинской части очень быстро демонтировали. Очень быстро. И когда тот человек, военнослужащий, который обещал сделать фотографию, пришел её сделать, этой стены скорби уже не было. Все портреты были демонтированы. Это было в 20-х числах августа.

Я абсолютно уверен в том, что власти Псковской области, постоянно общаясь с дивизией, знали о масштабе потерь. Один из военнослужащих рассказывал мне, что когда командир дивизии, генерал, получил первый пакет с информацией о погибших, он сидел с белым лицом, просто с белым лицом. Это военные руководители, они отдают себе отчёт в масштабах потерь. Он ничего не мог сделать, он ничего не мог сказать. Первой реакцией было вывесить портреты, а второй реакцией было засекретить всё, снять портреты. Портреты сняли.

Солодников: 29 августа этого же года на вас совершено нападение.

Шлосберг: Да.

Солодников: Нашли тех, кто напал?

Шлосберг: Я думаю, те, кто их искал, знают, кто напал. Я не знаю. Официально следствие не нашло никого.

Солодников: Ни исполнителей, ни заказчиков.

Шлосберг: Ни исполнителей, ни заказчиков. Я думаю, что заказчиков они не искали – их можно найти, только найдя исполнителей. Исполнители, по официальным данным, не найдены. Насколько мне известно, дело не закрыто, но никто не найден.

Солодников: Потому что вы депутат.

Шлосберг: Это не имеет никакого значения, вообще никакого значения.

Солодников: Я понимаю, но все равно.

Шлосберг: Не нашли.

Солодников: После того, как на вас напали, вам позвонил кто-нибудь из... не знаю, от губернатора, губернатор, из Москвы – из властных структур со словами поддержки?

Шлосберг: Мне звонило и писало очень много людей, но учитывая, что во время нападения один из двух моих телефонов был украден и, пока мы не восстановили симку, какое-то время на этот телефон позвонить было невозможно, на второй телефон звонили и писали.

Ко мне приехал по поручению председателя областного Собрания один из депутатов, глава комитета, в котором я являюсь депутатом, и сказал слова сочувствия. Это было буквально на второй день после происшествия. Он приехал в больницу, привез банку с медом и пожелал здоровья.

Солодников: Один депутат приехал?

Шлосберг: Да, это был Владимир Николаевич Яников, председатель комитета по законодательству.

Солодников: На этом всё, точка? Больше никто не приезжал?

Шлосберг: Больше звонков и приездов не было. Я получил несколько эсэмэсок от коллег – это было. Это было. Я знаю, что они интересовались ситуацией, насколько сложное положение в медицинском плане. Спустя буквально день-два стало ясно, что фатальных событий не произошло, что всё в рамках возможностей медицины. Ну и, в общем-то, те люди, которые со мной общались, были очень рады.

 

* * *

Солодников: У вас новый митрополит.

Шлосберг: Да.

Солодников: Относительно новый. У нас была программа, в которой участвовал протоиерей Алексей Уминский, который с большой даже какой-то гордостью, что ли, я думаю, радостью такой человеческой говорил о том, что Шевкунов, Тихон Шевкунов, первым среди митрополитов официально запретил собирание такой дани со своих приходов, которые находятся в его епархии: вот этих конвертиков и так далее и так далее. Вы встречались в Шевкуновым после того, как он стал митрополитом?

Шлосберг: Нет. Нет, я с ним не встречался никогда.

Солодников: Что люди говорят, жители Пскова, Псковской области? Какое он на них впечатление производит в общем?

Шлосберг: Я общаюсь с довольно большим числом воцерковленных людей – большинство из них приходу Тихона рады.

Солодников: Рады?

Шлосберг: Рады. При этом есть несколько людей, которые оценили уровень его требований к культуре и искусству. В частности, он привез хор Сретенского монастыря в Псков, и люди были очень рады его услышать. Изменились требования к псковскому хору, хору владыки – они стали более профессиональными. Я знаю певцов из этого хора: люди очень переживают, очень волнуются, что вдруг их уровень исполнительского мастерства будет недостаточным для нового митрополита.

Митрополит Тихон ведет себя намного более открыто, чем его предшественник, митрополит Евсевий, он всячески показывает, что является современным человеком – для него это важно. Насколько это может принести благо епархии, я не знаю, потому что Псков небогат и Псковская епархия небогата. Но, как мне представляется, люди настолько устали от предшествующего владыки, который с начала 90-х годов…

Солодников: Как его звали? Я забыл, честно говоря.

Шлосберг: Владыка Евсевий. И очень жаждали перемен. Было очень много личных конфликтов, драматических и трагических. Люди хотели, чтобы владыка сменился, и сама по себе смена владыки их обрадовала, это я могу сказать совершенно точно.

Но при этом Тихон занял все три статусные должности в епархии: он митрополит Псковский и Порховский, он настоятель Свято-Успенского Псково-Печерского монастыря и он настоятель Троицкого кафедрального собора.

Солодников: А вам кажется, это плохо или хорошо?

Шлосберг: Я думаю, что новые веяния церкви по концентрации власти у митрополитов – это позволяет собрать в своих руках все рычаги административного управления и контроль за всеми финансовыми потоками.

Солодников: Это хорошо или плохо?

Шлосберг: Я думаю, что любая административная и финансовая нагрузка для духовного лица является обременением и не может способствовать глубине духовной работы. Это функция управляющего, это функция мажордома. Когда человек становится управленцем в любой духовной сфере, он теряет как духовник. Это моё мнение как светского человека, не вовлеченного в церковную жизнь.

Но учитывая особенность псковских мест и историю Псково-Печерского монастыря, историю Пскова, историю Троицкого собора, я думаю, что Тихон нашёл для себя многие важные личные вещи, в том случае, если он продолжает ставить перед собой лично, как человек, как раб Божий задачи духовного развития. Это вопрос его к себе самому.

Солодников: В том же разговоре с Уминским мы вспоминали еще одного человека – это отец Павел Адельгейм.

Шлосберг: Да.

Солодников: Который был убит…

Шлосберг: 5 августа 2013 года в Пскове у себя дома.

Солодников: Абсолютно верно. Человек, который его убил, – он находится в заключении или он находится в сумасшедшем доме?

Шлосберг: Он находится на лечении.

Солодников: На лечении.

Шлосберг: Он официально признан недееспособным и в силу этого уголовной ответственности не понес – он был направлен на принудительное лечение. Это человек абсолютно трагической судьбы, он творческий человек, он работал оператором, снимал кино. У него сломалась жизнь, и его родные посоветовали ему духовно вылечиться именно у отца Павла. Отец Павел принял его, и случилась трагедия.

Солодников: А что случилось-то в конце концов?

Шлосберг: Никто не может объяснить. Сами показания Сергея Пчелинцева заключаются в том, что, увидев, обложку книги с ликом святого на обложке, он решил, что это дьявол и этот дьявол похож на отца Павла, выхватил нож и убил стоящего перед ним отца Павла.

Притом специалисты, которые исследовали в дальнейшем это преступление, сказали, что им не приходилось встречать, чтобы человек, никогда в жизни никого не убивший, мог совершить настолько точный смертельный, в одно движение, удар. Это было непредставимо. Но это случилось. Никто не мог думать вообще, что такое может произойти.

Есть события, которые невозможно предположить. Смерть можно предположить, расставание, разлуку, трагедию – всё что угодно можно предположить, кроме убийства: убийство – это всегда внезапное, злонамеренное и непредсказуемое действие.

Солодников: Если коротко объяснить нашим зрителям, что отец Павел Адельгейм значил для Пскова, для людей, которые живут в Пскове, вообще для Русской православной церкви? Что, как вы сможете это объяснить?

Шлосберг: Все-таки, на мой взгляд, наиболее полный и глубокий ответ на этот вопрос могут дать воцерковленные люди, верующие. Мир светский видел отца Павла в силу его уникальной гражданской позиции.

Солодников: Которая заключалась в чем?

Шлосберг: Которая заключалась в том, что он был правозащитником. Будучи настоятелем храма, будучи священнослужителем, он был правозащитником, он постоянно помогал людям, которые соприкасались с ним.

Он помогал детям, у которых врачами была поставлена различная степень ограничений, он был опекуном около 15 человек, которых он вёл по жизни: он построил для них дом, он устраивал их на работу, он помогал их семьям. Он был человек, который деятельно служил людям. Он служил Богу, но он видел служение Богу в деятельной службе людям.

Плюс у него была абсолютная открытая гражданская и политическая позиция. Он пытался баллотироваться в Совет народных депутатов РСФСР в конце 80-х и начале 90-х годов.

Он очень жестко отстаивал права церковной общины, считая, что если РПЦ разрушает общину, то она разрушает основу церкви и основу веры. Он протестовал против введения в церкви вертикализации власти, административной власти. Он был очень неудобным человеком для церковных властей – и при этом он был абсолютно честным священнослужителем.

Мой близкий знакомый рассказал, что ему пришлось быть на отпевании в церкви у отца Павла близкого родственника со стороны жены. Он был совершенно потряс`н тем, что на маленьких скромных похоронах, где присутствовало всего несколько человек, отец Павел совершил полный чин отпевания. Не потому, что ему заказали полный чин, а потому, что иначе он не мог.

Не случайно именно перед храмом Святых Жен-мироносиц поставлен в Пскове памятный камень в залог будущего мемориала на месте жертв политических репрессий. Это неслучайно. Павел Адельгейм репрессирован, его отец репрессирован, его дед репрессирован – вся семья была репрессирована. И когда этот камень открыли, несколько лет подряд, пока отец Павел был жив, он служил литию 30 октября, в день поминовения жертв политических репрессий.

Почти всегда в этот день холодная, очень неприятная погода. Он никогда не сокращал службу, он всегда считал, что он должен отдать долг, сказать всё, что должен сказать священник в этот момент, в этот день.

У него особенным образом отличались проповеди, которые он читал после служб. Люди часто приходили, зная, что после службы отец Павел обратится к ним. А он иногда даже читал свои стихи: он был хороший поэт. У него философия, миропонимание и мироощущение сочетались с верой.

По большому счёту, отец Павел был современным священнослужителем, он реагировал на то, что происходит в жизни, происходит с людьми. Он не мог отсылать людей просто в «Евангелие почитай, там все сказано и даны все указания, как поступать правильно», он слушал людей и готов был помочь им всячески.

Он просто раздавал деньги. Он зарабатывал деньги и раздавал их людям, которые в этом нуждались. Он был очень сострадающим человеком. Он не озлобился в тюрьме, где было на него покушение. Его безумно любили узбеки в его первые годы службы, когда он построил православную церковь под видом ремонта ветхого православного храма, за что, собственно говоря, и получил 58-ю статью, потому что это было абсолютно антигосударственное действие.

И когда думали, что матушку Веру с малолетними детьми тоже арестуют, то узбеки окружили их дом, они сели в их дворе и не дали милиции зайти. Не дали зайти властям. Они его закрывали как своего священника, будучи мусульманами. Было несколько уникальных ситуаций в жизни, когда люди воспринимали его как представителя Бога вне зависимости от конфессии. Его устами действительно говорил Бог.

 

* * *

Солодников: Многие в какой-то момент очень надеялись, что вы сможете возглавить партию «Яблоко». Ну и, положа руку на сердце, почему вы её не возглавили?

Шлосберг: Потому что я не смог выиграть выборы на съезде партии.

Солодников: Почему?

Шлосберг: Не хватило влияния в партии, не хватило сил, не хватило голосов. Это съезд, это почти 150 человек, которые голосуют тайно, каждый из них принимает своё решение.

Это были конкурентные выборы. Я предложил партии моё видение развития и партии, и страны – и достаточное для победы число голосов набрать не удалось. Это выборы, они не всегда заканчиваются победой, они иногда заканчиваются неуспехом, скажем так. Я бы не назвал 2015 год, декабрь 2015 года поражением, но это был неуспех, несомненно.

Солодников: Какие у вас отношения с Явлинским?

Шлосберг: У нас с ним давние отношения, мы знакомы с 1994 года, то есть в этом году нам 25 лет наших отношений. Явлинский – самый умный политик в современной России и, как все умные люди, это сложный человек, который смог за четверть века сохранить демократическую партию, в том числе в XXI веке, когда ничто живое по большому счету в России выжить не должно (живое в политике).

И Явлинский – человек, который продолжает бороться за партию «Яблоко» так, как он видит будущее партии, и так, как он видит своё место в партии. Явлинский, как вы понимаете, никуда не ушёл вне зависимости от того, что он не является председателем партии. Он её лидер, он человек, который управляет партией «Яблоко» сегодня.

Солодников: Положа руку на сердце, второй раз?

Шлосберг: Возможно.

Солодников: При вашей или при моей жизни у нас есть шанс увидеть, как политический режим, власть изменится не в сторону «шашки наголо» опять, там, я не знаю, «лево направо» и так далее и так далее? У нас есть шанс увидеть умную власть в России, власть, которой не наплевать на человека, о котором вы говорили в самом начале нашей передачи? Ну, просто честно! Я хочу как бы понять, если у вас эта вера есть, то где корни? То есть на что… чем питается эта вера? Потому что огромное количество людей, я знаю, что… Вот не верят просто.

Шлосберг: У меня есть эта вера. И я могу сказать почему.

Солодников: Почему?

Шлосберг: История никогда не дает окончательных ответов. То есть нет безысходных ситуаций, их не существует в исторической природе. В развитии человечества окончательных ответов нет. Есть падения, есть страшные трагедии и есть ситуации, когда возникает впечатление конца света.

Ведь словосочетание «конец света» – это конец возможности дальнейшего развития. Конец света – это когда некуда идти, это тупик, это стена, когда ты упираешься в стену – и там только тьма и нет ничего больше. Но история не дает окончательных ответов никогда. Конца света в истории не существует.

Мы сейчас действительно провалились в огромную яму, политическую яму в нашей стране, которая пахнет Средневековьем. Политические обычаи, нравы, отношение к людям в нашей стране – это Средневековье. Ещё не сжигали людей на кострах, но почему нет?

Тюрьмы являются пыточными, дела фальсифицируются, судебная система перестала быть судебной системой, потому что не защищает человека. Придите сегодня в суд и скажите: «Суд, у вас есть единственная задача, главная, записанная в Конституции: вы обеспечиваете права и свободы человека и гражданина. Так написано в Конституции: они обеспечиваются судебной властью», – судьи – многие судьи – посмотрят на вас с удивлением.

А между прочим, отсутствие судебной власти означает отсутствие государства. Если нет суда, то, значит, нет власти. Потому что власть безгранична, она является беспредельной в смысле предела действий. Суд является пределом власти. А если нет суда, то, значит, это беспредел.

Эта ситуация у многих людей вызывает ощущение невозможности другого исхода, невозможности другого развития событий.

Но есть вещи, которые мы можем чувствовать, можем понимать, но не знаем, как они устроены. Каким образом человеческая энергия собирается, вот как ртутные шарики, и начинает действовать.

Это совершенно, на мой взгляд, гениально было сказано у Высоцкого: «Кто сказал: всё сгорело дотла, больше в землю не бросите семя? Кто сказал, что земля умерла? Нет, она затаилась на время». Он почувствовал, он нашёл военный образ, но в действительности то, что с нами сейчас происходит, это война, это война на уничтожение человека. И люди чувствуют, что по ним стреляют. Эта власть ведет огонь по людям из всех своих орудий, чтобы не поднимались, чтобы вообще сгинули, исчезли.

И когда человек это понимает, он не видит завтрашнего дня, но это взгляд из-под пуль. Из-под пуль очень трудно увидеть завтрашний день, просто трудно! А на самом деле он есть. На самом деле он есть.

Силы зла исчерпаемы, они не являются вечными. У них нет природного естества, то есть зло при всём своем всесилии неестественно, потому что оно действует во искушение человека, на развращение человека и на уничтожение человека.

У зла нет никакой созидательной повестки дня: оно ничего не созидает, оно только разрушает. И в этом разрушении – код его смерти, потому что в конце концов оно разрушает само себя. Сегодня Российское государство подошло к моменту (это исторический момент!), когда оно стало разрушать само себя.

Мне кажется, сами люди, ставшие шестерёнками в механизме этого государства, либо этого не понимают, либо не хотят этого понимать, не хотят этого видеть, не хотят верить в свою политическую смертность. Им же только что объяснили, что настало политическое бессмертие. А политического бессмертия нет. Они решили для себя, что история состоялась и это навсегда. Это ошибка.

Государство стало ошибаться очень много раз. В своей жестокости, будучи ослеплённым этой жестокости, оно перестало действовать рационально, потому что перестало считаться с кем бы то ни было: с нами перестало считаться, с огромным количеством людей перестало считаться.

Это ошибки, история их не прощает. Никогда невозможно сказать, в какой момент эта ошибка станет фатальной и эта фатальная ошибка вынудит государство оступиться так, что дальнейшие события будут работать на противостоящее ему общество. Это вызревает медленно и это вызревает неотвратимо.

Сейчас Российское государство находится в ситуации, когда развернуться в сторону людей оно не может, а ресурсы для уничтожения людей – они исчерпаемы, потому что дальше – только гражданская война, просто гражданская война.

Не факт, что в начале XXI века люди, находящиеся сегодня во главе Российского государства, будут готовы начать полномасштабную гражданскую войну. И подчиненные им силовые структуры, состоящие из таких же людей… Всё вроде бы для этого готовится: все Росгвардии, все ОМОНы – всё готовится для этой задачи. А задача нереализуема. Скорей всего, эта задача нереализуема физически.

Весы качаются. Сейчас закачались весы в Российском государстве. На одной чаше весов – тотальная, глобальная несправедливость, которая стала самой властью: у нас построено государство, производящее несправедливость круглосуточно. Вся его государственная функция извратилась до прямой противоположности. Это уничтожает само государство: оно не может в таком виде существовать долго.

Это не самообман, это не обещание, что сейчас нужно ещё немножко потерпеть – и всё само собой будет. Само собой не будет. Само собой не будет, иначе политика не имела бы смысла: дождись, когда всё будет хорошо, и ничего не нужно делать.

Абсолютно точно у нашего с вами поколения есть возможность. Её можно называть шансом, её можно называть светом в конце тоннеля – каждый видит это по-своему. Но это потребует очень большого труда. Это не придёт само, это потребует очень большого труда, когда нужно будет почувствовать тот ветер истории, который вдруг нам станет помогать двигаться. Вот идешь – и постоянно в лицо, в лицо, в лицо…

Солодников: И вдруг – в спину.

Шлосберг: …и возникает ощущение, как будто ты ошибаешься. А ошибка заключается в том, что если ты сдашься, если ты остановишься и повернёшься к ветру спиной, тогда ты сломался. Он тебя тогда сломает и опустит на землю. Если ты продолжаешь идти, ты сам создаёшь ветер. Ты создаёшь ветер, и он начинает работать на тебя.

 

* * *

Солодников: Гаданем, Лев Маркович?

Шлосберг: Давайте.

Солодников: Любая страница, первые восемь строчек. Пожалуйста.

Шлосберг: Просто открыть на любой?

Солодников: Любая страница, первые восемь строчек.

Шлосберг: «Свернулся калачиком, облетел одуванчиком, отзвенел колокольчиком. На всю оставшуюся жизнь – застенчивая ярость, кокетливая скорбь, игривое отчаяние. На всю оставшуюся жизнь – вежливая ярость».

Солодников: Спасибо, Лев Маркович.

Шлосберг: Спасибо, Николай.

Поздравляем,
Ваш электронный
адрес подписан
на рассылку!