ИНТЕРВЬЮК списку всех интервью

30 июня 2020, 10:30   Источник: Официальный сайт Льва Шлосберга

Александр Плющев и Татьяна Фельгенгауэр. Дело Светланы Прокопьевой и «Эхо Москвы» в Пскове

Лев Шлосберг: Друзья, добрый вечер! Вы смотрите Псков. 23 июня, семь часов вечера псковского и, наверно, московского времени. У нас маленький филиал «Эха Москвы в Пскове» вот здесь, на Некрасова, 29, и в гостях в Пскове и на нашем канале Татьяна Фельгенгауэр и Саша Плющев – журналисты «Эха Москвы» и вообще очень известные и, как бы сказал так, заметные люди. Вообще…

Татьяна Фельгенгауэр: Особенно Саша.

Лев Шлосберг: Да, особенно Саша. Нет, но Саша заметный, потому что Саша не может не быть заметным, а рядом с Сашей и мы заметны, мне так кажется. Примерно так. Вот совершенно неожиданная ситуация, когда я бываю на «Эхе» в Москве (в последнее время бываю очень редко: последний раз был зимой), то обычно я прихожу в студию и там сидят люди…

Александр Плющев: Мне кажется, вы и в Пскове зимой были последний раз.

Лев Шлосберг: Примерно, примерно. И… А, в Пскове зимой – это было другое «Эхо», да, да, совершенно верно. Саша, вы лучше меня помните все, что со мной было. И когда я прихожу в гости, то я прихожу в гости как гость и журналисты «Эха» задают мне вопросы. Мы и с Таней были в нескольких эфирах, с Сашей мы ни разу, по-моему, не были вместе.

Александр Плющев: Как это? Бывали, бывали!

Лев Шлосберг: Нет…

Александр Плющев: Бывали.

Лев Шлосберг: Дистанционно были, живьем в студии – нет.

Александр Плющев: А, живьем! Нет, не были.

Лев Шлосберг: У нас были «Живые гвозди», и у нас были «Утренние развороты».

Александр Плющев: Мы теперь, знаете, после вот этой всей истории с ковидом мы не воспринимаем, там, вживую или не вживую.

Татьяна Фельгенгауэр: Да, у нас все живые.

Александр Плющев: У нас все эфиры одинаковы, все живое. Все живое.

Лев Шлосберг: Все, понятно. Это замечательно! Друзья, одним словом, уже семь часов, полторы минуты восьмого. Пожалуйста, расшаривайте в ваших социальных сетях то, что вот трое этих, я надеюсь, интересных для вас людей…

Татьяна Фельгенгауэр: Нас двое.

Лев Шлосберг: Вас двое, и я третий, да.

Татьяна Фельгенгауэр: Хорошо.

Лев Шлосберг: Да, двое гостей и…

Татьяна Фельгенгауэр: Я на всякий случай, Лев Маркович.

Лев Шлосберг: Нет, у меня еще… У меня в глазах…

Александр Плющев: Ты представляешь, как это можно понять?

Лев Шлосберг: В глазах не двоится и не… и не троится. Так, тут нам кучу приветов пишут разные люди. Друзья, спасибо! Мы всех вас рады видеть.

Александр Плющев: Спасибо.

Лев Шлосберг: И пожалуйста, сообщайте всем о том, что можно подключиться. У нас живой эфир, как всегда. Я прочитал то, что вы писали под анонсами в социальных сетях, и там были сплошные приветствия гостям: «вы лучшие», «вы самые лучшие», «вы самые-самые лучшие», – но вопросов там не было, что для меня как для ведущего представляет некоторую сложность. Тем не менее, тем не менее…

Александр Плющев: Не знал, Лев Маркович, что вы тоже любите прохалявить так на вопросах слушателей.

Татьяна Фельгенгауэр: Все любят прохалявить на вопросах слушателей.

Лев Шлосберг: Саша, я еще… Я еще ничего не спросил. У меня кое-что… У меня кое-что…

Татьяна Фельгенгауэр: Есть.

Лев Шлосберг: Приготовлено, да.

Татьяна Фельгенгауэр: Припасено.

Лев Шлосберг: Да, припасено. Тем не менее мы начинаем, конечно, с главной темы. Сегодня и Татьяна, и Александр несколько часов – много, можно сказать, часов – провели…

Татьяна Фельгенгауэр: Четыре.

Лев Шлосберг: Четыре часа провели в здании Псковского областного суда, где 2-й Западный окружной военный суд, тройка судей, ведет процесс по делу Светланы Прокопьевой, обвиненной в оправдании терроризма по печально уже знаменитой 205.2-й статьи, притом части 2-й – это оправдание терроризма с использованием средства массовой информации, то есть Света Прокопьева использовала средства массовой информации и оправдывала то, что называется терроризмом. И вот нашим коллегам, гостям, друзьям… Как сказать? Довелось (так, наверно, будет правильно сказать) сегодня увидеть кусочек этого процесса. Поэтому мой первый вопрос… Да, кстати говоря, все, кто сегодня имел возможность смотреть… читать, прошу прощения, читать стрим Татьяны в ее телеграм-канале @tanya_f, могли убедиться, что стрим был детальным, качественным. Я не имел возможности смотреть видеозапись, я раз в 15 минут заходил на канал Татьяны и читал все последние новости и реплики, составил для себя лично как один из свидетелей по этому делу и вообще человек, понимающий, и что происходит, и о чем идет речь в деле Светы Прокопьевой, я получил очень четкое представление о том, что сегодня проходило в суде. Так сложилось у меня. Вот вопрос к Татьяне и затем вопрос к Саше: что вы увидели и как вы это воспринимаете?

Татьяна Фельгенгауэр: Ну, мы увидели с организационной точки зрения удивительную для московского лично опыта моего процесса историю: это человеческое отношение к слушателю как со стороны приставов, так и со стороны суда. Это странная, наверно, вещь – почему я с этого начинаю? Но это вот тот контраст, который… он прямо вот бросается в глаза. Мы много ходим в суды в Москве, и мы привыкли к тому, что в судах к любому человеку – неважно, в каком он там статусе, ну разве что если он там не в погонах, типа прокурор, – к любому человеку в здании суда относятся как к мусору какому-то просто, как к какому-то, не знаю, таракану, как…

Александр Плющев: Причем в прямом смысле этого слова, не в переносном.

Татьяна Фельгенгауэр: Как к Лукашенко в Белоруссии. И здесь, когда мы пришли, и приставы были предельно вежливы, очень корректны, сходили, уточнили по поводу съемки (я попросила), извинились, что вот так, сказали: «Ну, вот на сайте суда…» Потом, удивительная абсолютно для московских судов история, когда Светлана Прокопьева говорит: «Слушайте, а можно мы стрим все-таки наладим? Потому что на сайте суда очень плохое качество». И судья говорит: «А кто будет делать стрим?» – «Да вот тут есть человек». Он приходит, он говорит: «Вот мой паспорт, вот, пожалуйста, мое ходатайство, вот мой ютьюб-канал». И судья говорит: «Ну давайте, конечно, не проблема».

Лев Шлосберг: Это ваш московский суд, хочу сказать. Это 2-й Западный окружной суд…

Татьяна Фельгенгауэр: Военный.

Лев Шлосберг: Военный, с дислокацией в Москве. Они вот сейчас работали в Пскове.

Татьяна Фельгенгауэр: Ну, я не знаю, может быть… Знаете…

Лев Шлосберг: Может быть, стены?

Татьяна Фельгенгауэр: Может быть, да, решают…

Александр Плющев: Воздух! Ваш воздух.

Татьяна Фельгенгауэр: Воздух, да. Нам и на дорогах уступали, пока мы по трассе шли. То есть, возможно, да, это что-то особенное такое. Но что касается самого процесса, то это производит очень тяжелое впечатление, когда ты слушаешь экспертов и вот они говорят… Ну, первый эксперт, который лингвист, он был более казенным, что ли, и сложнее было его воспринимать: он очень… вот этот канцелярит… Вообще, конечно, я б таких лингвистов…

Александр Плющев: Его было и хуже слышно.

Татьяна Фельгенгауэр: И слышно было хуже, да.

Александр Плющев: Он просто плохо артикулировал.

Татьяна Фельгенгауэр: Там и по форме, и по содержанию было сложнее его воспринимать. А второй был прямо очень яркий, очень артистичный эксперт.

Александр Плющев: Выступление доставляло ему удовольствие.

Татьяна Фельгенгауэр: Да, и… Ну вот оба эксперта – они рассказывают, что «ну да, как бы, вот, да, вот мнение, да; ну да, мнение – ну да, судят за мнение; м-м, да, классно». И ты сидишь и просто не понимаешь, почему мы в суде сейчас. Вот что? Как это возможно? То есть они, получается, натягивают сову на глобус. То есть они говорят: «Ну вот есть вот такой способ, вот такие слова, вот сякие слова». Им задают прямой вопрос: «Есть одобрение?» – и они начинают: «Ну вот, понимаете, это же не всегда выражается в прямом призыве или в прямых каких-то формулировках… Ну вот есть там вот такое, вот сякое…» И это очень странно, потому что по итогам выступления второго эксперта, психолога, у меня вообще сложилось четкое понимание… прямо это, по-моему, и следовало из его слов (не знаю, согласится Саша или нет), что Светлану Прокопьеву судят за то, что она высказала свое довольно критическое мнение о ситуации в стране в талантливом и ярком тексте. Все.

Лев Шлосберг: И там еще было сказано: «При этом не осудила и не заклеймила». Они обвиняют ее в неосуждении.

Татьяна Фельгенгауэр: Да. Они говорят: «Ну, она… она не одобрила, но и не осудила». Да, вот, собственно, мне кажется, вот это главное впечатление от сегодняшних экспертов.

Александр Плющев: Да. Но там, собственно, все, о чем идет речь, – это о трактовке, потому что все эксперты признают, что прямого одобрения, прямого призыва, может быть, там, не дай бог, к совершению терактов не было. И они оба это признают, что… Там лингвист и психолог был, то есть тот, кто занимается словами, и тот, кто занимается восприятием текста. Значит, лингвист сказал, что он не может привести слов, которые бы впрямую призывали, но вот их комбинация такая, отсутствие осуждения и, значит, другие аргументы на… были и многочисленные высказывания – они говорят о том, что имплицитно (я запомнил это слово: имплицитно)…

Татьяна Фельгенгауэр: Да, да. Ну, это…

Александр Плющев: То есть скрыто.

Татьяна Фельгенгауэр: Скрыто, да.

Александр Плющев: Скрыто, неявно, значит, одобрение все-таки было. Точно так же выступил, в том же духе примерно и эксперт-психолог, который сказал, что да, это мнение, ярко, там, все такое… Там был смешной момент: он еще слушает «Эхо Москвы». Он сказал, что он слушает «Эхо Москвы», он говорил о восприятии, значит…

Татьяна Фельгенгауэр: Текста и аудио.

Александр Плющев: Да, текста и аудио – по-разному, вот. И что сам он ночью, там, напропалую слушает Дмитрия Быкова только для того, чтобы услышать эти интонации и испытать эти эмоции. И значит… Да, что, конечно, пролило бальзам на наши с Татьяной души. И значит, он говорит, что тоже не было… Там было воздействие на аудиторию, но не прямое, а оно как бы такое косо, опосредованное, такими приемами… Был еще очень смешной момент: он же сказал, этот эксперт-психолог, сказал следующее, что она пытается вызвать сочувствие к террористу. Каким образом? Он говорит: «Ну смотрите, вот прямо, значит, вот про него как она пишет: юный гражданин, всю жизнь…»

Татьяна Фельгенгауэр: Она говорит: «Молодой парень, родившийся и выросший в путинской России». «Как можно не посочувствовать?» – говорит эксперт. Что?! Вы вообще слышите себя?

Александр Плющев: Да, то есть как бы и эксперт на полном серьезе говорит, что вот человек, который родился и вырос в путинской России, однозначно должен вызывать сочувствие, кроме сочувствия – ничего… Вот. Это было действительно. И вот они как бы на этой неявной форме все, на этой трактовке, собственно, все и строится.

Татьяна Фельгенгауэр: Ну да. И, собственно, там история в том, что они взяли вот эти слова и трактуют их так, но так может любой взять и… не знаю, другой абзац и трактовать их иначе. Я не очень понимаю, как это может быть вообще предметом судебного разбирательства. Это же… Тогда давайте мы закрепим в какой-нибудь 158-й поправке к Конституции, что нам всем нужно думать одинаково, у нас не должно быть никакого критического мышления, мы не можем сомневаться и задавать вопросы. Все! Таким образом мы сможем избежать вот этих трактовок.

Александр Плющев: Ну так как бы еще говорится о том… То есть вот этот суд чем важен, как мне кажется… Не исключаю, что он не единственный такой, мы просто обращаем на него внимание. Тут надо сказать, что мы не уникальны в этом смысле: мы обращаем на него внимание, потому что это «Эхо Москвы», Светлана – наша коллега, мы тут не скрываем ничего в этом смысле. Мы, наверно, по всем судам (а их много сейчас таких) не можем ездить физически. Мы приехали, потому что это так. И значит, чем он важен? Тем, что фактически государство закрепляет как норму, несмотря на то что она не закреплена никак документально, что, говоря о терроризме, мы обязательно должны его осуждать. То есть примерно…

Татьяна Фельгенгауэр: Не просто осуждать, а делать акцент на том, что… Типа такой дисклеймер огромными буквами: «Я осуждаю терроризм! Внимание! Внимание!»

Александр Плющев: Да, «внимание», да. Ну это, как примерно мы в СМИ: мы же обязаны, когда мы говорим об организациях, которые внесены в реестр, там, террористических, запрещены в Российской…

Татьяна Фельгенгауэр: Да, «запрещенные на территории Российской Федерации».

Александр Плющев: Да, мы обязаны делать этот дисклеймер, обязаны – вот это пояснение. То есть это хотят обязать, профессионально хотят обязать не только журналистов, но и всех граждан, потому что если… Потому что Светлана Прокопьева – она журналист, но судят сейчас по таким же делам и не журналистов, просто обычных людей. Просим прощения, что длинно вступили.

Лев Шлосберг: Нет, на самом деле я сижу и получаю удовольствие, потому что рядом двое профессиональных ведущих, они привыкли вести этот фантастический «Утренний разворот». Вы встречаетесь…

Татьяна Фельгенгауэр: Лев Маркович, давайте только не четыре часа на этот раз, ладно?

Лев Шлосберг: Нет, слушайте…

Александр Плющев: Я готов.

Татьяна Фельгенгауэр: Это потому, что ты не стенографировал заседание судебное.

Лев Шлосберг: Ну вот опять получается, что женщина работала, а мужчина наблюдал за диспозицией.

Татьяна Фельгенгауэр: Саша анализировал.

Лев Шлосберг: Он анализировал.

Татьяна Фельгенгауэр: Да, Саша анализировал, он у нас аналитик.

Лев Шлосберг: Тань, вы очень важную вещь сказали, за которую я уцепился (и Саша). Представьте себе, что эфир Светы Прокопьевой с колонкой «Репрессии для государства» 7 ноября 2018 года состоялся бы в эфире федерального «Эха Москвы» и расшифровка этого текста вышла бы не на сайте местного СМИ – «Псковской ленты новостей», а на сайте «Эха Москвы», федеральном сайте. Какая была бы реакция Роскомнадзора и в дальнейшем следственных органов? Состоялось ли бы это уголовное дело? Тот же самый автор, тот же самый текст.

Татьяна Фельгенгауэр: Ну… Скорее, было бы, наверно, что-то типа истории с Валерием Соловьевым и коронавирусом, нет?

Александр Плющев: Ну тут… Тут трудно сказать.

Татьяна Фельгенгауэр: Да.

Александр Плющев: Потому что там фейк про Валерия Соловья…

Татьяна Фельгенгауэр: А, ну да, согласна, согласна.

Александр Плющев: А здесь все-таки терроризм, экстремизм и так далее.

Татьяна Фельгенгауэр: Да, но сейчас просто фейк модный, а тогда был терроризм модный.

Александр Плющев: Да, тогда был… Оправдание….

Татьяна Фельгенгауэр: Я думаю, что если бы это все происходило в Москве, то этого бы не происходило. Ну потому что московский автор – это же… После того теракта в Архангельске я, при всем уважении к Светлане Прокопьевой… но она не уникальную мысль высказала.

Лев Шлосберг: Да, да.

Татьяна Фельгенгауэр: В том плане как бы все писали на протяжении, не знаю, недели, двух.

Лев Шлосберг: Долго, долго.

Александр Плющев: Ну, это была довольно популярная точка зрения, скажем так.

Татьяна Фельгенгауэр: Да, это была популярная точка зрения в разных колонках у разных авторов. Но я что-то не припомню, чтобы в Москве кого-то всерьез тягали за это.

Александр Плющев: Ну да, трудно сказать. Опять же, мы не знаем разных составляющих, что у Роскомнадзора… Нам очень трудно за Роскомнадзор говорить, как вы понимаете, вот что у них на уме.

Лев Шлосберг: «Эхо Москвы в Пскове» и «Псковская лента новостей» получили предписание от федерального Роскомнадзора, не от управления Роскомнадзора по Псковской области, то есть это прилетело из Москвы в Псков. Но в Москве при этом за тексты намного, на мой взгляд, более жесткие по взрыву в Архангельске Роскомнадзор федеральный не зацепился. Вот такая произошла история.

Александр Плющев: Но это же, господи, это ж такой рандом! Потому что Роскомнадзор может блокировать один сайт, на который никто не заходит, и тысячи сайтов с примерно аналогичным содержанием, гораздо более посещаемые… Скажу как человек, в этой области чуть более прошаренный.

Татьяна Фельгенгауэр: Ну да, и потом, я еще хочу пояснить, почему нам сложно оценить. Мы работаем в эфире, а вообще такая есть странная вещь: за звук – за звук – почти никогда не придираются к звуку.

Александр Плющев: Не прилетает.

Лев Шлосберг: Звуку не прилетает.

Александр Плющев: Да.

Татьяна Фельгенгауэр: Да, за звук не прилетает. Но как только появляется расшифровка, текст, вот что-то более вещественное, вот это сразу в разы увеличивает риски попасть под Роскомнадзор или, там, куда-то еще…

Александр Плющев: Фейки или еще что-то.

Татьяна Фельгенгауэр: Фейки, доносы и прочее, прочее.

Лев Шлосберг: Ну потому что у них так устроен мониторинг, они…

Татьяна Фельгенгауэр: Именно так, да.

Александр Плющев: Именно потому, что это автоматизированная система, которая…

Лев Шлосберг: Автоматизированная система.

Татьяна Фельгенгауэр: Я все же думаю, что в Москве меньше вероятность того, что дошло бы вот до той стадии, до какой сейчас дошло в Пскове. Но это тут опять же сложно говорить, потому что слишком много внешних факторов, которые влияют на развитие любого уголовного или околоуголовного дела.

Лев Шлосберг: Еще один вопрос: вы когда познакомились со Светой Прокопьевой?

Татьяна Фельгенгауэр: Вчера.

Александр Плющев: Ну, очно – вчера, да.

Татьяна Фельгенгауэр: Вчера.

Александр Плющев: А так она была у меня в эфире (это без Тани было – бывает и такое).

Татьяна Фельгенгауэр: Мы поговорим об этом позже.

Лев Шлосберг: Позже, об этом позже.

Александр Плющев: Она была месяц или, может, два месяца назад, вот так.

Татьяна Фельгенгауэр: Скорее, два.

Александр Плющев: Да, где-то так.

Лев Шлосберг: Это был «Живой город», да, по-моему?

Александр Плющев: Около того, да, была у нас в эфире. Не исключено, что мы ее для службы информации записывали или еще что-то.

Татьяна Фельгенгауэр: Наверняка.

Александр Плющев: Да, она фигурила нашу программу. То есть опосредованно мы знакомы как бы некоторое время назад, а так – вчера.

Лев Шлосберг: Вот я извиняюсь, банальный вопрос (мы не в суде, но тем не менее): ваши впечатления? Вот человек с его взглядами, с его стилем, Светлана – журналист с 2002 года. Я виновен в том, что она занимается журналистикой, это моя вина перед Светланой и перед обществом: я пригласил ее в «Псковскую губернию». И ваше понимание ее стиля, ее техники общения с обществом: это вот сейчас допустимо вот так, как она, разговаривать, так, как она пишет? Или она просто не попала в эпоху? Вот 10 лет назад было можно, а теперь все схлопнулось – и уже нельзя. Вот она не вписалась в парадигму нового государства.

Александр Плющев: Ну смотрите, с моей точки зрения (это я вообще такой апологет большой свободы слова, первой поправки и все такое)…

Татьяна Фельгенгауэр: Мы не в Америке, собственно.

Александр Плющев: Да, значит, и… Но ты понимаешь, что я как раз и то, что происходит в Соединенных Штатах, с большой настороженностью воспринимаю.

Татьяна Фельгенгауэр: Согласна.

Александр Плющев: Потому что там со свободой слова тоже бывают как бы вопросы. Но неважно. Мы же в нашей стране живем, о нашей разговариваем. Я считаю, что Света – очень яркий публицист, я завидую ее умению и дару писать так здорово. А насчет того, допустимо это или нет, ну то есть, с моей точки зрения, не то что… это далеко от границ допустимого на самом деле, с моей точки зрения, повторюсь. А с точки зрения того, чтобы выжить, да, и чтобы не попасть под раздачу, ну, возможно, в нашей стране и более безобидные тексты могут принести неприятности, как мне кажется.

Татьяна Фельгенгауэр: Ну, это опять же просто зависит от того, что у кого, какая статистика, где не закрыто, а так это…

Александр Плющев: Конечно. Великий рандом.

Лев Шлосберг: Имеются в виду те, кто ловят, какая статистика не закрыта.

Александр Плющев: Конечно.

Татьяна Фельгенгауэр: Ну да, естественно, естественно! То есть когда вы читаете тексты Светланы Прокопьевой, тут я полностью согласна с экспертом Кисляковым: это мощные, яркие, талантливые тексты, все! Там отличная композиция, там видна мысль, там видно отношение автора, там понятно мнение, все – это здорово! В личном общении Света очень приятный человек. Другое дело, что мы возвращаемся вновь и вновь к ситуации, что ты никогда не можешь предсказать, за что и от кого тебе прилетит, потому что слишком много факторов на это влияет. Но с точки зрения здравого смысла… да все нормально с текстами Светланы Прокопьевой, нет там никаких даже намеков на то, что она приближается, там, к границам дозволенного или недозволенного. Но здравый смысл-то здесь не ночевал, здесь же мы не про здравый смысл, здесь же мы про то, что у ФСБ есть какие-то свои, я не знаю, там, резоны, счет или еще что-то.

Александр Плющев: Знаете, на «Эхе Москвы» (Таня тоже застала, мне кажется, это время) работал политическим обозревателем Андрей Черкизов, Царствие небесное.

Татьяна Фельгенгауэр: Да.

Александр Плющев: И вот Андрей Александрович – он… То есть я не знаю, что бы он говорил сейчас и как бы он говорил сейчас: люди меняются со временем, зависит от обстановки и так далее, пытаются как-то быть более актуальными, скажем так, и так далее. Но вот я просто мысленно переношу его реплики, те реплики… ну, какие-то, которые я помню, в наше время. И если вот их просто взять… А тогда время… А тогда, считалось, как бы время было более или менее свободное, тогда считалось так…

Лев Шлосберг: Саш, примерно какие годы, чтоб понимали зрители?

Александр Плющев: Конец 90-х.

Татьяна Фельгенгауэр: Ну и попозже тоже, что ты?

Александр Плющев: Начало 2000-х, да.

Татьяна Фельгенгауэр: Да 2002-й, 2003-й.

Александр Плющев: Наверное, наверное, так.

Татьяна Фельгенгауэр: Я пришла туда, на «Эхо», а он еще работал.

Александр Плющев: Да-да, я не помню, когда Андрей Александрович умер, к сожалению, но, по-моему, лет 15-то уже прошло, должно было.

Татьяна Фельгенгауэр: Поболее даже.

Александр Плющев: Значит, и, соответственно… Я просто так с запасом взял, значит…

Татьяна Фельгенгауэр: Ну да, да. Это конец 90-х – начало 2000-х.

Александр Плющев: И соответственно, вот тогда, конечно, ничего за это не было, тогда это… и тогда это было довольно смело, но сейчас представить себе, что такое звучит, чтобы не прилетело, мне кажется, очень трудно, невозможно.

Лев Шлосберг: Друзья, вот скажите, вы почти каждый день в эфире – у вас появился страх? У вас есть самоцензура? Вот вы выходите в эфир. Я не буду спрашивать про других журналистов на «Эхе» и спикеров на «Эхе», политиков. Вот вы журналисты, которые постоянно работают в живом эфире. У вас появился внутренний тормоз? Вы где-то себя останавливаете: «А, вот так я уже не скажу, вот это слово может мне вернуться бумерангом», – появилось такое?

Татьяна Фельгенгауэр: Мне кажется, скорее, в ироничном смысле мы периодически хором начинаем кричать: «Осуждаем! Осуждаем!» – и все.

Александр Плющев: Ну да, смотрите…

Татьяна Фельгенгауэр: То есть мы, в принципе, так особо никогда… Я иногда матерюсь. Простите, пожалуйста.

Александр Плющев: Таня все время о своем.

Татьяна Фельгенгауэр: Я все о себе, да.

Александр Плющев: Да. Значит, как вам сказать? Смотрите, во-первых, конечно, появилось, что тут скрывать, но дело в том, что этого требует закон. Мы уже, во-первых, приводили пример про то, что должно оговариваться…

Татьяна Фельгенгауэр: Террористические организации, да.

Александр Плющев: …О террористических организациях. И другие ограничения подобного рода: там я даже каких-нибудь свидетелей Иеговы не могу упомянуть…

Лев Шлосберг: Не сказав, что это организация, запрещенная в Российской Федерации, да.

Александр Плющев: Казалось бы, совершенно безобидно, да? Ты должен время от времени сверяться, не цитируешь ли ты случайно произведение из списка экстремистской литературы.

Лев Шлосберг: Который невозможно знать.

Александр Плющев: В котором, как известно, есть произведения 1.mp3, 2.mp3 и другие не менее известные, так сказать, произведения.

Татьяна Фельгенгауэр: Как и вся школьная программа, господи! В детстве все читали эти книги.

Александр Плющев: Да. Значит, ну и поэтому, конечно, это уже так или иначе… То есть это что – самоцензура или выполнение закона? Вот мы не материмся – это самоцензура или выполнение закона?

Лев Шлосберг: Это самоограничение.

Александр Плющев: Вот! Ну, понимаешь…

Татьяна Фельгенгауэр: Ну смотри, а мы же с тобой все равно периодически… Ну как бы прямо вслух…

Александр Плющев: А когда-то были эфиры, когда я матерные песни ставил – и ничего.

Татьяна Фельгенгауэр: Ну, слушай, когда-то и девушки были молодые, красивые, и трава зеленее.

Александр Плющев: Вот знаешь, смотри, была история… Была история, смотри (вот сейчас интересно), с Петром Верзиловым – вы знаете, да?

Лев Шлосберг: Да.

Александр Плющев: Одна из версий, почему его взяли, в которой была…

Лев Шлосберг: Сейчас.

Александр Плющев: Да, да.

Лев Шлосберг: Сейчас.

Александр Плющев: Да-да-да, вот сейчас, буквально на днях… Почему его забрали и вообще все перипетии с ним, что якобы его обвиняют в экстремизме – в том, что он в сториз в «Инстаграме» поставил песню…

Татьяна Фельгенгауэр: Да, «Когда наши танки…».

Александр Плющев: …Захара Мая «Когда наши танки въедут в Москву».

Татьяна Фельгенгауэр: «…Въедут в Москву», да.

Александр Плющев: И дело в том, что я видел, как люди цитируют эту песню, избегая, собственно, тех моментов в этой песне, за которые может прилететь.

Татьяна Фельгенгауэр: Нет, ну подожди, что ты про людей? Вопрос же про нас с тобой. А я обращаю внимание, что мы с тобой…

Александр Плющев: Это я к тому, что в эфире мы ее уже вряд ли поставим.

Татьяна Фельгенгауэр: Я бы ее и так не стала ставить, если честно. Ну я обожаю Захара Борисовича, Захар Май прекрасный, замечательный, но я бы не стала ставить эту песню, потому что она мне не очень нравится.

Александр Плющев: А! Вкусовщина, Тань.

Татьяна Фельгенгауэр: Вкусовщина.

Александр Плющев: Да, хорошо.

Лев Шлосберг: Стилистические разногласия.

Татьяна Фельгенгауэр: Но мы же с тобой часто в эфире сами такие: «Так, м-м… Что там можно говорить, что нельзя говорить?» То есть мы проговариваем то, что закон нас вот …

Александр Плющев: Да, да.

Татьяна Фельгенгауэр: Вот все уже и уже. Это не про самоцензуру, а про то, что как бы ты вынужден соблюдать закон. Ограничивает ли это тебя в выражении своих мыслей? С одной стороны, безусловно, ограничивает, а с другой стороны, ты на то и журналист, чтобы уметь сформулировать свою мысль как бы. Тебе на что русский язык-то дан? И проблема самоцензуры – она страшна тем, что она живет в голове конкретных людей. В наше… мне кажется, такого не было, чтоб мы сидели, там: «Давай мы не будем эту тему трогать? Как бы чего не вышло».

Александр Плющев: Нет.

Татьяна Фельгенгауэр: Ну такого не бывает. Ну это просто смысл тогда сидеть в этой профессии?

Александр Плющев: Да, то есть, условно говоря, скорее, это речь идет о форме, нежели о содержании.

Татьяна Фельгенгауэр: Да, да.

Лев Шлосберг: Важное замечание. Смотрите, вот, к слову сказать, о профессии: политическая журналистика стала политикой. Вот в стране, где в любом случае – это очевидно – ограничены свободы, принимаются законы, когда нужно помнить и кучу ограничений, о которых невозможно помнить, когда может прилететь непредсказуемое, общественно-политическое вещание, общественно-политическое высказывание, по сути, стало политикой. Где допустимая грань между политическими убеждениями журналиста и журналистикой как таковой? У вас бывает противоречие между политической позицией?..

Татьяна Фельгенгауэр: Сейчас давайте уточним: вы говорите про то, что, там, журналисты становятся активистами или журналисты идут в политику именно в классическом понимании?

Лев Шлосберг: Когда журналисты выступают с политической позиции в эфире средства массовой информации и эта политическая позиция может быть заявлена как ангажированная определенной политической силой.

Татьяна Фельгенгауэр: Да нет! Ну слушайте, нас вот постоянно, например, обвиняют в том, что мы за Навального топим. Потому что мы высказываем какие-то… какую-то свою точку зрения, а почему-то все вокруг считают, что это за Навального, хотя это не так. Поэтому мне…

Александр Плющев: Это против Навального на самом деле.

Татьяна Фельгенгауэр: Это за «Яблоко», всем все известно, что все, что мы говорим, – это за «Яблоко». Я не вижу здесь конфликта. Конфликт, скорее, лично у меня в том, что меня постоянно выталкивают из журналистики в правозащиту.

Лев Шлосберг: Ага! Вот об этом подробнее.

Татьяна Фельгенгауэр: Вот это меня очень не то чтобы раздражает, но расстраивает, потому что я не правозащитник, но так все оказывается почему-то из раза в раз, что мне приходится заниматься правозащитой/активизмом. Вот, например, там сажают Азара, дают ему арест административный, и я иду за Азара. Или, не знаю, там, Ваню Голунова – и я выхожу на акцию в защиту Вани Голунова. Вообще, по-хорошему не должно быть такой ситуации, чтобы журналисты были вынуждены стоять в пикетах. Это нездоровая ситуация в стране.

Лев Шлосберг: Но вы выходили, и вас задерживали и…

Татьяна Фельгенгауэр: Задержали нас один-единственный… ну… два…

Александр Плющев: Два единственных раза.

Татьяна Фельгенгауэр: Два единственных…

Лев Шлосберг: Два, да, два единственных раза!

Татьяна Фельгенгауэр: Два года ждал, да. А правозащита – это что… что тоже как бы получается, что у тебя есть ограниченное количество эфирного времени и ты каждый раз для себя решаешь, как ты это эфирное время потратишь. И у тебя вот есть такая тема, сякая тема, третья тема, десятая тема – что ты выберешь? Ты выберешь рассказать про какой-то очередной несправедливый суд, беспредел какой-то там, который творится, и единственный шанс этих людей – прийти к журналистам и, значит, попросить помощи: может быть, огласка поможет? Или ты будешь, не знаю, обсуждать Илона Маска? Вот меня, например, абсолютно покорила история с «Дрэгоном». Ну меня, правда, меня это воодушевляет, мне кажется это очень важным – я это, может быть, хочу обсуждать в эфире. Но я понимаю, что у меня ограниченное количество эфирного времени, и я, видимо, из каких-то своих соображений, я не знаю, там, долга, понимания того, что хорошо, а что плохо, потрачу это эфирное время не на вдохновляющий меня космос и не на Ивана Вагнера, который на МКС, значит, снимает фантастические снимки, а я расскажу о какой-нибудь несправедливости, я расскажу, не знаю, там, про Светлану Прокопьеву, про дело «Нового величия», про театральное дело. Но это же уже правозащита какая-то! Да почему же я должна этим заниматься? Это же не моя профессия!

Лев Шлосберг: Кстати, почему? Потому что дефицит правозащитников?

Татьяна Фельгенгауэр: Нет…

Лев Шлосберг: Или почему?

Татьяна Фельгенгауэр: Нет, потому что журналистика осталась, по-моему, чуть ли не единственным инструментом по… инструментом влияния на вот эту вот происходящую несправедливость. Мы видели, что это иногда, не всегда, но работает. В истории с Ваней Голуновым широкий общественный резонанс сработал. И поэтому продолжают к журналистам приходить и говорить: «Расскажите, какая несправедливость со мной произошла, сделайте то-то, делайте это», – а ты каждый раз говоришь: «Слушайте, да я журналист, я не правозащитник. Ну я, правда, я не буду читать уголовное дело вот это: это не моя… я просто не разбираюсь в этом». Вот и… Не знаю, для меня это очень такая, ну… Меня это фрустрирует, если честно.

Лев Шлосберг: Это отход от некого канона профессии, который…

Татьяна Фельгенгауэр: Да не то что это отход от канона профессии – это просто другая профессия!

Лев Шлосберг: Другая профессия, хорошо. Когда вас задержали, вы ждали, что вас задержат на этом пикете? Вы понимали, что вас задержат? Или вы надеялись, что на вас посмотрят – скажут: «Ну ладно, дождь идет – пусть стоят». Или какая там была погода? Кажется, один раз была плохая погода. Неважно, какая была погода.

Александр Плющев: Первый день был дождь, да. Нет, я стопроцентно знал, ну потому что раз Азара задержали, значит, и меня задержат. Вот я как-то совершенно не сомневался в этом в первый день. Там явно была установка, поэтому там сомневаться не приходилось, ну мне во всяком случае.

Лев Шлосберг: На ваш взгляд, почему Азара арестовали на 15 суток, а вы отделались…

Александр Плющев: Мы еще ничем не отделались.

Лев Шлосберг: А, да!

Александр Плющев: Судов еще не было, но мы…

Лев Шлосберг: Но тем не менее, тем не менее.

Александр Плющев: Да, мы… Потому что Азар-то – рецидивист, а мы – первоходы. Там чисто формально: у него очередное «нарушение» на массовые акции – оно уже арестная статья. Может быть, арестная, а может, нет. У нас не может быть ареста, потому что…

Татьяна Фельгенгауэр: Другая часть статьи.

Александр Плющев: Да, другая часть статьи, вот. Так у нас сделано законодательство, это, в общем, я сам узнал уже там.

Лев Шлосберг: Скажите, когда журналист выходит в такую активистскую позицию, это реально мешает журналистике? Это заставляет переключаться на другой образ мыслей? Или это просто тот опыт, который тоже в каком-то… в какой-то ситуации будет полезен и ценен?

Александр Плющев: Слушай, я вообще вот в этой, честно говоря, парадигме не мыслил никогда, под этим углом не смотрел, потому что для меня, в общем, гораздо проще вот эти реакции. У вас такая сложная и очень умная цепочка, а у меня прямо вот здесь лампочка зажглась, а здесь, значит, банан появился, вот. Вы уж извините за такое… И… Ну как? Взяли кого-то из наших. Я себя чувствую в некотором смысле (извините, это не высокопарно, но просто это правда, Таня только что подтвердила) вот для некоторых людей, там, последняя надежда. Не то чтобы вот… но я чувствую, что за нами нет ни черта, а уже вот за нами… или черта за нами как раз какая-то вот находится. И мы где-то вот на этой «Хельмовой Пади» стоим, и если мы не выйдем, то, в общем, все… Понимаете, что случилось-то? Фактически запретили одиночные пикеты с этим делом.

Лев Шлосберг: Да.

Александр Плющев: И я стоял в одиночном пикете до этого за Ивана Голунова, за Олега Кашина, и как раз это совершенно нормально воспринималось и было нормальным методом выражения своей позиции. И вот с Азаром я понял совершенно точно, что: а) запрещают одиночные пикеты, пользуясь этим коронавирусом, а теперь выяснилось, что не коронавирус причина, и б) того, что взяли Азара, который из нашего цеха, журналист. Так нас всех пересажают за… Потому что ты сегодня здесь уступил, завтра – здесь, а послезавтра ты можешь говорить только про гаджеты и про Илона Маска – и все. И то про Илона Маска, может быть, опаснее, опасно!

Татьяна Фельгенгауэр: А что плохого в том, чтобы говорить про Илона Маска?

Лев Шлосберг: Я знал, что это вызовет реакцию.

Александр Плющев: Опасно, потому что, Тань, надо говорить про Роскосмос и про Рогозина.

Татьяна Фельгенгауэр: Не, я если про Роскосмос начну говорить, меня попросят обратно про Илона Маска.

Александр Плющев: А про…

Лев Шлосберг: Тогда будет Роскомнадзор.

Александр Плющев: А про гаджеты – тоже не очень, потому что надо говорить про Ростех, вот, понимаешь?

Татьяна Фельгенгауэр: Про… Да, да…

Лев Шлосберг: Друзья, вот…

Татьяна Фельгенгауэр: А давай кулинарное шоу вести?

Александр Плющев: Нет!

Лев Шлосберг: Так, погодите, погодите…

Татьяна Фельгенгауэр: Олег Сирота придет.

Лев Шлосберг: Так, погодите, это совсем другая степь, мы сейчас далеко уйдем. Почему так ожесточились отношения между журналистами, занимающими разные общественные позиции? Я иногда захожу в некоторые дискуссии в телеграм-каналах – мне оттуда хочется выскочить. Вот люди, которые напрямую работают на государство, на власть, фактически работают не журналистами, а пропагандистами. Отношение к ним стало уничижительным политически и этически. И люди между собой… Люди одного цеха между собой общаются ожесточенно, как политики.

Татьяна Фельгенгауэр: Я… Простите, пожалуйста, я сейчас правильно понимаю, что вы нас призываете дружить с Владимиром Рудольфовичем Соловьевым?

Лев Шлосберг: Нет.

Александр Плющев: Или с Russia Today?

Татьяна Фельгенгауэр: С кем конкретно у нас должны быть хорошие, дружеские отношения?

Александр Плющев: Да, вы кого имеете в виду?

Лев Шлосберг: Я не сказал «должны быть». Отношения внутри журналистского цеха реально ожесточились – это нормально в этой ситуации?

Татьяна Фельгенгауэр: Дык пропагандисты не являются же членами журналистского цеха.

Лев Шлосберг: Все, все.

Александр Плющев: С одной стороны. А с другой стороны, у нас вот есть коллега Майкл Наки и он отлично сформулировал, по-моему, про Russia Today и про то, чем занимается сейчас, например, Владимир Соловьев, да? Это даже не столько… в части межжурналистского общения, скажем так.

Лев Шлосберг: Да.

Александр Плющев: Вот конкретно это целое подразделение, которое направлено на то, чтобы, значит, сеять вражду, раздор и… Как это называется еще? Вот это… Подожди, есть прямо такой термин: не вражду, а…

Лев Шлосберг: Рознь?

Александр Плющев: Рознь, во!

Лев Шлосберг: Рознь.

Александр Плющев: Спасибо большое, Лев Маркович! Рознь! Значит, сеять рознь внутри журналистов, внутри как бы нормальных людей. И поэтому… Внутри цеха. Они на самом-то деле, конечно, Таня права, они если не снаружи, то совсем сбоку цеха находятся и, в общем, к журналистскому цеху очень… ну опосредованное, они так называются в силу каких-то причин.

Татьяна Фельгенгауэр: По недоразумению.

Александр Плющев: Да вот. Но бог с ним...

Лев Шлосберг: Могу сказать, почему так называются: так в законе написано о средствах массовой информации.

Татьяна Фельгенгауэр: В законе много чего написано, знаете, и на заборе – тоже.

Лев Шлосберг: Да.

Александр Плющев: Да бог с ним! Бог с ними, если бы они просто занимались государственной пропагандой. Просто они частью этой пропаганды сделали очернение, шельмование и просто растаптывание, поскольку они пользуются большим ресурсом растаптывания коллег. И вот это, конечно… Ну вы видите результаты, собственно, этой политики…

Татьяна Фельгенгауэр: То есть это нормальная реакция.

Александр Плющев: На них реагируют соответственно. Ну…

Татьяна Фельгенгауэр: Не мы начали эту войну.

Александр Плющев: Типа того.

Лев Шлосберг: Нет, это безусловно. Скажите, что должно произойти, чтобы изменилось соотношение в информационном поле? Вот сегодня условные, не знаю, 70-75 % – это прогосударственные, откровенно пропагандистские ресурсы, и меньшую часть занимает другое вещание.

Александр Плющев: Оптимистично, мне кажется, вы оцениваете.

Лев Шлосберг: Ну я оптимист.

Александр Плющев: Или в вашем пузыре так?

Лев Шлосберг: В нашем пузыре псковском так, хотя, может быть, уже у нас тоже 99 % с той стороны и 1 % здесь. Что должно произойти, чтобы это соотношение изменилось?

Татьяна Фельгенгауэр: Ну, Роскомнадзор расформировать, чтобы… Было бы вот неплохо, наверно.

Лев Шлосберг: Ага!

Татьяна Фельгенгауэр: Потом чего? А убрать вот эти вот все требования, ограничивающие свободу слова.

Александр Плющев: Мне кажется, в нынешней (я так осторожно скажу, занимаясь самоцензурой сейчас), в нынешней конфигурации режима это непредставимо.

Татьяна Фельгенгауэр: Потому что Роскомнадзор просто не расформируют.

Александр Плющев: Ну, да Роскомнадзор – это, господи, это же инструмент.

Татьяна Фельгенгауэр: Да, это просто такое… воплощение. Ну естественно, да! То есть для того, чтобы изменилась ситуация, нужно, чтобы была политическая воля. Чтобы появилась политическая воля, надо, чтобы было…

Александр Плющев: Сейчас мы до свободных выборов дойдем с этой темой.

Лев Шлосберг: Нет, близко, близко, у меня это стоит, да.

Татьяна Фельгенгауэр: Ну как бы это же не… Мне кажется, какие-то очевидные вещи. Можем еще раз их проговорить, конечно.

Лев Шлосберг: Они очевидные, они на самом деле нуждаются в проговаривании, потому что СМИ – это же чтобы…

Татьяна Фельгенгауэр: Короче, значит…

Александр Плющев: Чтобы партия «Яблоко» стала в большинстве в парламенте, вы должны были произнести, да?

Татьяна Фельгенгауэр: Ты чего? Если партия «Яблоко» станет в большинстве, нас с тобой, Плющев, внесут в черные списки, и мы…

Александр Плющев: Укатают бульдозером.

Татьяна Фельгенгауэр: Никогда журналист… «Вот этих двоих, значит, в журналистику не пускаем!»

Лев Шлосберг: Ой-ой!

Александр Плющев: Конкретное…

Лев Шлосберг: А что, можно?..

Александр Плющев: Отдельное постановление будет.

Лев Шлосберг: Тань, что, можно не пустить в журналистику?

Татьяна Фельгенгауэр: Можно, конечно, не пустить в журналистику. Конечно, можно!

Лев Шлосберг: То есть вот совсем, вот нигде.

Татьяна Фельгенгауэр: Можно не пустить в телевизор.

Лев Шлосберг: Нет, в телевизор – понятно, потому что у телевизора есть рычаг.

Татьяна Фельгенгауэр: Да. Нет – будешь блогером.

Лев Шлосберг: А, блогером!

Татьяна Фельгенгауэр: Будешь блогером, да, ютюбером.

Лев Шлосберг: Ютюбером.

Татьяна Фельгенгауэр: Вам ли, Лев Маркович, не знать, каково это – быть ютюбером.

Лев Шлосберг: Ютюбером, да. Хорошо. Слушайте, у нас тут слушатели поназадавали вопросов, они сейчас обидятся, если я вам их не задам.

Татьяна Фельгенгауэр: Давайте задавайте.

Александр Плющев: Началось! То не задают, то скопом.

Лев Шлосберг: Нет, ну пока же мы с вами их всех тешили. «Вот ура, пригласили лучших журналистов «Эха»!» Лайк, подписка… Гдовский привет от Константина Горожанко.

Александр Плющев: Спасибо, Константин!

Лев Шлосберг: Макнак что-то ругает Татьяну, не будем это зачитывать, потому что это уже…

Татьяна Фельгенгауэр: Говорит, что я тебя оскорбила. Как я тебя оскорбила?

Лев Шлосберг: Да, что Татьяна обидела Сашу.

Татьяна Фельгенгауэр: Ты обиделся? Извини меня на всякий случай, я хочу извиниться.

Александр Плющев: Ну да…

Лев Шлосберг: Да, у нас сегодня…

Татьяна Фельгенгауэр: Заодно и перед Майклом тоже.

Лев Шлосберг: Да, у нас сегодня «прощеный» вторник. Антон Камолов спрашивает: «Согласны ли вы с масштабным исследованием, что ФСБ, покадрово сформированное президентом еще в 1998 году, взяло под контроль большинство противовесных [имеется в виду, наверно, иных] органов власти Российской Федерации?» Вот такой политический глобальный вопрос.

Татьяна Фельгенгауэр: Отвечает Александр Плющев.

Лев Шлосберг: Отвечает Александр Плющев.

Александр Плющев: Ну, мы точно не знакомы с результатами этого исследования и в чем оно, в общем, заключается. Если говорить о наших ощущениях, то так или иначе спецслужбы контролируют, очевидно, все важные сферы в России.

Татьяна Фельгенгауэр: Да, конечно.

Александр Плющев: Мне кажется, это не секрет.

Татьяна Фельгенгауэр: Слушайте, по спецслужбисту есть в каждом крупном банке, я не знаю, в каждой госкомпании. Но это какие-то общеизвестные вещи, по-моему.

Александр Плющев: Мне кажется, да.

Лев Шлосберг: Слушайте, тут на меня обижается, я так понимаю, Дима Лебедев, наш псковский житель и социолог, что: «Как это не было вопросов? Целых два под вашим анонсом в группе «Пост-исторический Псков… город П.». Дима, я извиняюсь, я не успел посмотреть все анонсы, которые были. Я на страницах личных просмотрел. Пожалуйста…

Александр Плющев: Все бы на слушателей валить!

Татьяна Фельгенгауэр: Конечно!

Лев Шлосберг: Да, да, но…

Татьяна Фельгенгауэр: Опять это… Как это? Какой материал? Человеческий?

Александр Плющев: Не подготовились к эфиру.

Татьяна Фельгенгауэр: Не подготовились к эфиру.

Лев Шлосберг: Не подготовились к эфиру. Дима, пожалуйста, напиши…

Александр Плющев: Нам обычно все время говорят: «К эфиру надо готовиться!»

Татьяна Фельгенгауэр: Да-да-да!

Лев Шлосберг: Дима, напиши, пожалуйста, в чатике, здесь, в чатике оба твоих вопроса, и я их задам.

Александр Плющев: Вот то-то мы теперь оттопчемся!

Лев Шлосберг: Я их задам. Вот Жанна пишет, что стрим Татьяны был классный. Алексей Неважно спрашивает: «Много ли народа было на суде сегодня?»

Татьяна Фельгенгауэр: Три-четыре человека. Мало. Было очень мало.

Александр Плющев: Да.

Татьяна Фельгенгауэр: Кстати, ходите в суды – это очень важно.

Александр Плющев: Нет, ну, может, побольше, но до десятка точно.

Татьяна Фельгенгауэр: Да, после перерыва осталось три человека.

Александр Плющев: Мы не считаемся: разве мы люди?

Татьяна Фельгенгауэр: Мы не люди. Мы нелюди.

Лев Шлосберг: Так, ну ладно, так-то уж совсем, мне просто как это… Таня, что вы говорите! Ужас какой! Александр Козлов, острый вопрос (красный знак вопроса нарисован): «У Венедиктова на «Эхе» цензура! Кто-то удаляет критические записи в чате и комментариях «Ютуба». На сайте «Эха» в комментариях бесчинствуют портянки. Кому это выгодно?» Ну-ка ответьте за Алексея Алексеевича.

Татьяна Фельгенгауэр: Говори тогда.

Александр Плющев: Во-первых, точно за сайт мы не можем ответить, потому что это немножко другое средство массовой информации, там есть свой главный редактор Виталий Рувимский. Я не знаю, что там происходит в комментариях. Единственно, что действительно комментарии там… Как это сказать? Очень обширные, очень буйно там все происходит, и я поэтому их бросил читать несколько лет назад.

Татьяна Фельгенгауэр: По поводу чата «Ютуба»: критические записи? Слушайте, ну я могу сказать, что в чате «Ютуба» бывают иногда довольно странные вещи, бывают прямые оскорбления, их модерируют. Это нормально, и так и будет.

Александр Плющев: Я сам как человек, забанивший, наверно, несколько сотен аккаунтов, может, поменьше, не знаю, но бывают… Я, например… Там каждый модератор (а у нас много модераторов), каждый модератор подходит по-своему.

Татьяна Фельгенгауэр: Да, по-своему.

Александр Плющев: У меня, например, политика такая: если люди очевидно мешают мне вести эфир, потому что я смотрю чат, и он бывает полезен, и люди обижаются, что я не смотрю и так далее, я смотрю чат, и если человек откровенно мешает мне вести эфир (тоже у Майкла Наки, между прочим, научился этому), то я его баню без всяких сомнений.

Татьяна Фельгенгауэр: Я предупреждаю теперь.

Александр Плющев: Есть там критическое замечание, нет критического замечания – мне абсолютно неважно. Извините, может быть, это вы сочтете как цензуру, но это не единственный способ, значит, самовыразиться. Есть комментарий на сайте «Эха», есть комментарий потом под роликом – можно после этого, да…

Татьяна Фельгенгауэр: Да, тоже вариант, да! Там…

Александр Плющев: И так далее. Ради бога! Просто есть какие-то вещи, которые влияют непосредственно на эфир в момент его, значит, воспроизведения.

Лев Шлосберг: Антон Камолов напоминает о деле «Сети»: «Не хотелось бы забывать, что ровно вчера по делу «Сети» приговорили двух фигурантов на семь лет с лишним».

Александр Плющев: Это правда.

Лев Шлосберг: Дело «Сети» как вообще прошлось по «Эху Москвы»? Насколько оно?..

Татьяна Фельгенгауэр: Слушайте, дело «Сети», мне кажется, не только по «Эху» прошлось, а вообще проехалось по всем, потому что оно очень сложное для журналистов, для изложения, скажем так. Вообще, такие дела, как «Сеть», «Новое величие», их очень-очень сложно изложить так, чтобы со слуха воспринималась эта информация, да и написать тоже сложновато. И я в этом плане восхищаюсь журналистами «Медиазоны», которые и «Новое величие», и «Сеть»… они, собственно, вытащили и смогли как-то это все сформулировать. Это восхитительная работа «Медиазоны», и если вы не читаете и у вас не оформлена подписка или пожертвование, обязательно начинайте читать и, если у вас есть возможность, обязательно поддержите «Медиазону» каким-то донатом, потому что ребята выполняют очень тяжелую работу. Просто сходите один раз в суд на любое заседание – и вы оцените весь тот вклад…

Александр Плющев: Попробуйте сделать оттуда онлайн.

Татьяна Фельгенгауэр: Попробуйте сделать онлайн из суда, да. Хотя бы такой, как я сегодня сделала.

Александр Плющев: Вот в своем твиттере, телеграм-канале, где угодно. Попробуйте его сделать.

Татьяна Фельгенгауэр: Вы оцените вклад «Медиазоны» в информирование о том, что происходит в российских судах, а это на самом деле сейчас большая часть повестки информационной. Мы все переместились в суды. Мы уже знаем все основные этапы судебных разбирательств, мы знаем, что там можно делать, что нет.

Александр Плющев: Причем в самом разном качестве переместились туда.

Татьяна Фельгенгауэр: Да. Да, к сожалению. Вот поэтому, да, дело «Сети»… Я вчера тоже немного расстроилась, что пришел приговор: семь лет – Филинкову, пять с половиной – Бояршинову. И только начала подниматься волна, и в этот момент озвучили требования прокуратуры по театральному делу, и это перебило повестку. И про «Сеть» почти никто уже не говорил.

Лев Шлосберг: Как вы думаете, это было специально такое соседство? Могло такое быть?

Татьяна Фельгенгауэр: Да нет, просто… Да не-не-не…

Лев Шлосберг: Случайно?

Татьяна Фельгенгауэр: Прения по театральному …

Лев Шлосберг: У нас есть вопрос по делу «Седьмой студии» как раз.

Александр Плющев: Мне кажется, сейчас такая плотность этих дел, что…

Татьяна Фельгенгауэр: Да, тут в пятницу «Новое величие» в очередной раз.

Александр Плющев: Все совпадения случайны, как говорится.

Татьяна Фельгенгауэр: Конечно, конечно! Потом, это питерский суд, тут – московский, они в своем темпе двигались, и это было предсказуемо, что будут озвучены требования прокуратуры.

Лев Шлосберг: На ваш взгляд, всем уже – или многим – казалось, что дело «Седьмой студии» идет на убыль и не может быть такого вот волкодавства со стороны обвинения.

Татьяна Фельгенгауэр: Поворот! Поворот был мощный, да.

Лев Шлосберг: Да. На ваш взгляд, что произошло? Что за этим может стоять? Я понимаю, что это вопрос, может быть, не журналистам совсем, но дело «Седьмой студии» у вас тоже занимает огромное место в эфире.

Александр Плющев: Это правда.

Татьяна Фельгенгауэр: Слушайте, мы сегодня буквально обсуждали с Сашей и с Валерией, что, когда мы говорим о громких судебных историях, мы не обсуждаем вот статью, да, по которой людей судят, и обстоятельства дела, изложенные гособвинением, а мы обсуждаем, а за что на самом деле. И вот случай с театральным делом совершенно непонятный: почему произошло, почему, почему? Почему? Вот мы сидим, и мы действительно уже… Это такой public knowledge, да, что суд – это инструмент. Почему решили к этому инструменту прибегнуть? Что случилось? Вот в случае с театральным делом это прямо лично для меня загадочно.

Александр Плющев: Ну я здесь-то согласен, а на самом деле прямо создавалось впечатление, что у нас оправдательных приговоров не очень много бывает, прямо скажем, что будет какое-то небольшое условное, зачтутся сроки и все разойдутся как бы, и дело утихнет.

Татьяна Фельгенгауэр: Да, другая экспертиза, вернули в прокуратуру.

Александр Плющев: Да.

Татьяна Фельгенгауэр: Вот прямо все такое, вот оно все так складывалось оптимистично – и вчера я, ну… Правда, это шокирует.

Александр Плющев: Было сильно неожиданно. Я не знаю, что… Моего политического бэкграунда или экспертизы в театральных делах не хватает. Я…

Татьяна Фельгенгауэр: Мне кажется, тут даже нужно какое-то понимание вот этой всей тусовочки, которая за…

Александр Плющев: Ты знаешь, я много общался в киношной среде, в среде как бы, условно говоря, профессиональной, но не театральной, не те, кто выходил в поддержку. И там были всякие разные инсайты вплоть до того, что в октябре прошлого года, то есть мне… сейчас скажу… в феврале прошлого года сказали, что в октябре должно все закончиться… ну, к осени, к осени. Октябрь – это просто, по-моему, как раз было ослабление, вот то, о котором мы только что говорили. Что все должно закончиться – уже там вот такие разговоры шли. С другой стороны, те же самые люди – они говорили, что, с их точки зрения, это был сигнал для этой среды, культурной среды, но не политический, а денежный, что с деньгами надо аккуратнее, ребята. И поэтому…

Татьяна Фельгенгауэр: Так они лучше бы с космодромом Восточным такой сигнал послали: там объемы денег другие.

Александр Плющев: Ты понимаешь, не исключено, что это исходило из Министерства культуры, а не из Роскосмоса.

Татьяна Фельгенгауэр: А, это внутренние разборки! Условно, это не правительство разбирается…

Александр Плющев: Ну, условно.

Татьяна Фельгенгауэр: …С деньгами, а на уровень ниже.

Александр Плющев: Да-да. Соответственно, силовым органам можно закрыть палку, туда-сюда. И были выбраны именно эти люди, потому что у них не было серьезной политической крыши. То есть, условно говоря, ты Михалкова не можешь так вот взять конкретно.

Татьяна Фельгенгауэр: Калягина вряд ли ты так возьмешь.

Александр Плющев: Ну вот, понимаешь, да? Вот что говорили мне. И что поменялось несколько раз, я не знаю, и верна ли эта версия, я не знаю, потому что как бы в той же самой, условно говоря, киношной среде… Ну это знаете как? Вот вы берете из своего пузыря выбираетесь и говорите с таким человеком, которой, может быть, с вами не противоположных взглядов, но живет в другом… Вот как-то раз мы возвращались с Таней из Перми на поезде, и с нами в купе были два джентльмена – пермские предприниматели.

Татьяна Фельгенгауэр: Да. Я не хотела заходить в купе.

Александр Плющев: Вот! Но как бы нет, я не знаю, что там Таню конкретно возмущало, но смысл в том…

Татьяна Фельгенгауэр: Да все!

Александр Плющев: Смысл в том, что люди как будто вот разговаривают с тобой и вы как будто прилетели с разных… не они – с другой планеты и не ты – с другой, а вы сразу с планет слетелись на одну…

Татьяна Фельгенгауэр: На третью.

Александр Плющев: И там разговариваете. Вроде как-то что-то… Человек разумный вроде, да? И он на тебя точно так же смотрит. Но как-то вы не можете понять, вы вообще в разных плоскостях одно и то же обсуждаете, в абсолютно разных, и никак не пересекаетесь. Поэтому я говорю, что они могут просто наблюдать со своей точки зрения, строить свои гипотезы, которые могут не иметь никакого отношения к действительности. Вот, собственно, о чем идет речь. Версий разных много.

Лев Шлосберг: Насколько закрытая система. Спрашивает нас Мила: «Что, по вашему мнению, сейчас может сделать для Светланы Прокопьевой рядовой человек?» Вот обычный рядовой человек.

Татьяна Фельгенгауэр: Прийти на суд для начала.

Александр Плющев: Хотя бы да, это самое главное. Тем более что у вас так это комфортно.

Татьяна Фельгенгауэр: Да, все для людей!

Александр Плющев: В отличие от Москвы, это комфортно. Если есть возможность (ну там понятно, что рабочие дни, там, и так далее), вот если есть возможность прийти на суд, расшарить информацию какую-то, которую вы считаете достоверной публикацией…

Татьяна Фельгенгауэр: Да, рассказать об этом деле как-то.

Александр Плющев: Вот да. И так далее.

Татьяна Фельгенгауэр: Это очень важно, правда!

Александр Плющев: Я понимаю, что сейчас… Вот то есть, смотрите, вот еще о самоцензуре… Ну не то чтобы о самоцензуре. То есть раньше бы я сказал: можно выйти на одиночный пикет, условно говоря. А сейчас я не могу сказать. Не потому, что я боюсь, что мне прилетит за то, что я скажу…

Татьяна Фельгенгауэр: Нет, мы не можем гарантировать того, что вас не заберут.

Александр Плющев: Да, вашу безопасность не гарантирует абсолютно никто.

Татьяна Фельгенгауэр: Это, да, вопрос ответственности.

Александр Плющев: Да, и я…

Татьяна Фельгенгауэр: Ни я, ни Саша – мы не готовы брать на себя ответственность за то, что вас могут арестовать за одиночный пикет, извините.

Александр Плющев: Совсем не хотим этого сделать, да.

Татьяна Фельгенгауэр: Но в прежние времена можно было бы выйти в одиночный пикет к суду, да.

Александр Плющев: Например, да. Тем более что у вас, по-моему, это проходило время от времени.

Лев Шлосберг: Слушайте, вопрос совершенно о политике. Игорь Смирнов, вопрос гостям: «Сколько, по вашему мнению, в Москве жителей с ура-патриотической точкой зрения, по вашему наблюдению?» Вот взять огромную Москву, в ней официально, насколько я помню, 12 миллионов 800 тысяч жителей зарегистрированных, а фактически живущих, мне кажется, посчитать невозможно.

Татьяна Фельгенгауэр: Это вопрос, который не имеет ответа.

Лев Шлосберг: Не имеет ответа.

Татьяна Фельгенгауэр: Да. Что значит «как вы себе представляете»?

Лев Шлосберг: Ну вот такой вопрос.

Татьяна Фельгенгауэр: С кем мы общаемся? Как мы проводим соцопросы на улице? Это должен быть количественный опрос. Ну вы чего?

Александр Плющев: Таня просто социолог, поэтому на такие вопросы она, да…

Татьяна Фельгенгауэр: Я это не буду – на такую ерунду отвечать, ну?

Александр Плющев: Ей вот… ей это… А я все-таки попытаюсь, но поскольку…

Татьяна Фельгенгауэр: Давай! Еще разговор с таксистом перескажи!

Александр Плющев: Да, знаете, я скажу…

Лев Шлосберг: А почему нет?

Татьяна Фельгенгауэр: Да потому что это профанация!

Александр Плющев: Я скажу так… Я скажу так, что мне кажется, что ура-патриотические настроения маргинальны в Москве, но в Москве люди довольны жизнью. Можно ли назвать это ура-патриотическими настроениями? Ну как? Это, знаете, как нам говорят: «Вот «Эхо Москвы» – оппозиционная радиостанция».

Татьяна Фельгенгауэр: Мы такие: «Нет!»

Александр Плющев: Мы – нормальная радиостанция, вообще как бы…

Татьяна Фельгенгауэр: Так и должно быть.

Александр Плющев: Нормальный журналист – он все время немножко оппонирует, а раз он оппонирует, он почему-то приписывается: «Ну раз ты уже оппонируешь, ты…» Он задает неудобные вопросы и так далее. Так и тут: люди, довольные жизнью, – они считаются ура-патриотами или нет? Они довольны режимом.

Татьяна Фельгенгауэр: Они не ура-патриотические, они «ура-собянинистические».

Александр Плющев: Ну неважно, нет. Они могут быть, там… я не знаю, критиковать его за плитку, еще за что-то вот…

Татьяна Фельгенгауэр: Но в целом в Москве им нравится.

Александр Плющев: Не только в Москве. Ну как, они распространяют это и на всю страну, потому что ну а что?

Татьяна Фельгенгауэр: Они думают, что раз в Москве так, то и везде так.

Александр Плющев: Конечно. Мне кажется, что в регионах… не скажу «провинция», но в регионах, значит, недовольных, по моим ощущениям, больше людей, чем в Москве.

Лев Шлосберг: Потому что бедность?

Александр Плющев: Именно, конечно! Но именно по материальным соображениям.

Татьяна Фельгенгауэр: И потому что еще все деньги в Москву уходят.

Александр Плющев: Ну, расслоение, да.

Татьяна Фельгенгауэр: Налоги, да, вот это все.

Александр Плющев: Да, и все такое.

Лев Шлосберг: Антон Камолов спрашивает: «Насколько нынешняя практика ФСБ напоминает практику позднего КГБ?» Насколько…

Александр Плющев: А я не…

Татьяна Фельгенгауэр: Я родилась в 1985 году, поэтому отвечает Александр Плющев.

Александр Плющев: Ну слушайте, я – в 1972-м, но… Вы хотите, чтобы я по историческим изысканиям?.. Я не сталкивался, естественно, с КГБ за 18 лет жизни в Советском Союзе, за 19, да? Поэтому не могу сказать на собственном опыте. Да и с ФСБ тоже… Мне кажется, это… С одной стороны, одни другим наследуют, очевидно, что люди работают по тем лекалам, и как бы и ценности у них те, и Дзержинский тот же в почете, все понятно. Но, с другой стороны, сама ситуация в стране, в мире – она существенным образом изменилась. Но как мне кажется, кагэбэшники из своих могил, те, которые старые…

Татьяна Фельгенгауэр: В могилах.

Александр Плющев: Да, которые…

Татьяна Фельгенгауэр: Те, которые в могилах.

Александр Плющев: Они очень завидуют нынешним фээсбэшникам, потому что есть такие феноменальные инструменты, как интернет, специальные поисковые системы и так далее, вот когда людей можно вычислить, не вставая с кресла, не нужно проводить никакой серьезной оперативной работы.

Татьяна Фельгенгауэр: И президент – кагэбэшник: о, повезло!

Александр Плющев: Это было…

Татьяна Фельгенгауэр: Андропов был, правда.

Александр Плющев: Это было недолго с Юрием Андроповым в свое время. Как мне кажется, Юрия Андропова очень почитает как раз нынешний президент Владимир Путин.

Лев Шлосберг: Да, это так, он об этом даже говорил. Просят прокомментировать сегодняшнее выступление Путина, где он сообщил, что те доходы, дополнительные доходы бюджета, которые будут получены в связи с повышением подоходного для лиц, зарабатывающих свыше пяти миллионов рублей, до 15 %, пойдут на лечение детей с орфанными заболеваниями, в частности со спинальной…

Татьяна Фельгенгауэр: Это омерзительно.

Лев Шлосберг: Вот…

Татьяна Фельгенгауэр: Омерзительно – никакого другого слова я не могу найти. Вообще, прикрываться детьми у нас очень любят: то, значит, от вредной информации мы их защищаем, то от гомосексуалистов мы их защищаем, то, значит, налоги повышаем во имя детей. Ничего, кроме как циничного использования детей, на ум не приходит. Это гадко.

Александр Плющев: Видно, видимо, это популистский шаг. Популистский почему? Потому что берут…

Татьяна Фельгенгауэр: Ты сейчас про налоги говоришь, не про детей.

Александр Плющев: Нет, это одно же с другим связано. То есть налоги куда пойдут? На детей, то есть что…

Лев Шлосберг: Саш, ты уверен, что на детей?

Александр Плющев: Подождите, подождите, мы… мы – да…

Татьяна Фельгенгауэр: Ну нет, по словам президента, да. Аккординг ту Путин.

Александр Плющев: Мы говорим о вселенной Путина, в которой это существует, в его представлении. Значит, взять деньги у богатых… Хотя пять миллионов рублей – это, соответственно, 400 тысяч в месяц. Это человек с хорошим доходом, реально с очень хорошим доходом.

Татьяна Фельгенгауэр: Да, с хорошим.

Александр Плющев: Но при этом не это не богатый человек, то есть это не владелец заводов, газет, пароходов и в общем даже на самом деле не премиальной…

Татьяна Фельгенгауэр: И не топ-менеджер.

Александр Плющев: ...Иномарки, квартиры и так далее. Понятно, что для многих мест в России это суперзарплата, недостижимая никогда, для многих в Москве это огромная зарплата, возможно, достижимая когда-нибудь. Это может быть предприниматель, там, чуть более чем… чуть больше, чем продающий пирожки, да и то, как правило, они в основном пускают все деньги в дело дальше. Значит, и вот у этих толстосумов, потому что 95, наверное, процентов жителей страны – для них это очень большая сумма, и, соответственно, они считают, что… Когда-то, вы знаете, я работал на «Эхе», и мне повысили зарплату, и она… просто трудно сказать в рублях – она была эквивалентна семистам долларам. И я когда папе сказал, он на полном серьезе – на полном, это не шутка его была! – он на полном серьезе стал называть меня олигархом вот тогда. Ну вот это примерно такая же история: в восприятии людей это очень… это толстосумы, это, значит, сволочи, буржуи, да, зажравшиеся.

Татьяна Фельгенгауэр: Жируют, жируют.

Александр Плющев: Да. И у них если 2 % взять – ничего страшного, вообще. Тем более что это вообще на остаток суммы на самом деле, не на все пять миллионов, а на…

Татьяна Фельгенгауэр: На то, что превышает эту сумму.

Александр Плющев: На то, что превышает.

Лев Шлосберг: На сумму, превышающую пять миллионов.

Александр Плющев: Да.

Татьяна Фельгенгауэр: Типа если у тебя пять миллионов 100 тысяч, то ты платишь со ста тысяч.

Александр Плющев: Да, со 100 тысяч, соответственно, это сколько будет? 15 тысяч этих самых налогов.

Татьяна Фельгенгауэр: Ну и тут 15, там 15.

Александр Плющев: Да.

Татьяна Фельгенгауэр: Нормально набежит.

Александр Плющев: Значит, я думаю, что как раз мало на самом деле, что это очень такой шаг популистский, там миллиарды, о которых он говорит, – это преувеличение. Вот и эти деньги мы отдаем тем самым детям, о которых все так говорят: так много, что государство ими не занимается, туда-сюда, мы собираем эсэмэсками. Вот это ответ на критику, что «мы собираем эсэмэсками», что на каналах телевидения…

Лев Шлосберг: Но на спинально-мышечную атрофию 150 миллионов рублей эсэмэсками не насобираешь. Люди сбрасываются, кто – тысячи рублей, кто – сто тысяч рублей.

Татьяна Фельгенгауэр: На CMI, насколько я помню, там отдельная история.

Александр Плющев: Это ответ! Это ответ на эту дискуссию.

Татьяна Фельгенгауэр: Да.

Лев Шлосберг: Но Путин об этом упомянул, да.

Александр Плющев: Да, и она… и с этой точки зрения это очень популистская штука. На мой-то взгляд, может быть, не менее популистский, кстати, было бы сказать, что «вы знаете, вот у нас главы госкорпораций, значит, соответственно, чиновники и так далее, и у них… депутаты Госдумы, кстати». А кстати, ты знаешь, что это же коснется депутатов Госдумы, получается?

Татьяна Фельгенгауэр: Ха-ха-ха!

Александр Плющев: Это мне только что в голову пришло. У них сколько?

Татьяна Фельгенгауэр: Ну да, нормально.

Александр Плющев: У них 450 было. 450 тысяч, по-моему.

Татьяна Фельгенгауэр: Ничего, не обеднеют.

Александр Плющев: А может быть, уже и повышали с тех пор, я не помню. Но как минимум 450…

Татьяна Фельгенгауэр: Короче, ты…

Лев Шлосберг: Ну за такие подвиги, как они совершили в этом году, наверно, повысили.

Александр Плющев: Слушайте, а 450… Подождите, 450 – это не пять миллионов ли получится? Это 48 на 12…

Татьяна Фельгенгауэр: Больше.

Александр Плющев: Чуть-чуть больше там…

Татьяна Фельгенгауэр: Да, нормально.

Александр Плющев: То есть они заплатят самую копеечку, вот самую копеечку.

Татьяна Фельгенгауэр: Но все равно заплатят.

Александр Плющев: Хорошо, значит…

Татьяна Фельгенгауэр: Короче, с корпораций, топ-менеджеры…

Александр Плющев: Да, вот мы со всех этих людей… Эти люди реально жируют – вот это прямо реально, да? Мы же понимаем, что депутат – он не на одну зарплату живет, каждый из них практически. Ну, может быть, там, один-два, да и то вряд ли. Мы вот с этих людей берем деньги и перераспределяем их таким образом. Это был бы тоже популизм, но он был бы хороший популизм, как мне кажется. А тут люди заработали своим трудом… Это труд, это не государство им назначило, это вот не…

Татьяна Фельгенгауэр: Не Сечин.

Александр Плющев: Понимаете, как у депутатов зарплата формировалась? Они собрались, они решили и сделали закон – все.

Татьяна Фельгенгауэр: Да, удобно.

Александр Плющев: Ну, собственно, отлично, депутаты сами себе назначили зарплату.

Татьяна Фельгенгауэр: Я тоже так хочу.

Александр Плющев: Ага. Значит, соответственно, вот мы экономим… Я какую мысль хочу сказать? Мы экономим расходы государства и перераспределяем их на то. А тут люди заработали честным трудом – и мы у них возьмем, потому что они много, они слишком много, собаки, заработали! Они так хорошо работали, что мы у них возьмем. Вот какая мысль мне не нравится.

Татьяна Фельгенгауэр: Нет, но подожди, так у всяких топов госкорпораций же тоже доход больше пяти миллионов?

Александр Плющев: Конечно.

Татьяна Фельгенгауэр: С них, значит, тоже возьмут?

Александр Плющев: Конечно, да. Ну должны…

Татьяна Фельгенгауэр: То есть тысяч…

Александр Плющев: То есть я не знаю, возьмут или нет, но должны.

Татьяна Фельгенгауэр: Должны…

Александр Плющев: И куда перераспределят, вот как справедливо говорит Лев Маркович, да?

Татьяна Фельгенгауэр: Это вопрос.

Лев Шлосберг: Есть такой термин: деньги бюджета не окрашены.

Александр Плющев: Да.

Лев Шлосберг: Они поступают в котел. Вопрос от Дмитрия Лебедева, который он задал мне в «Пост-историческом городе П.» и теперь пишет здесь: собираетесь ли вы отстраняться от псковского «Эха Москвы» в связи с тем, что, по мнению Дмитрия, филиал псковского «Эха» и руководитель, главный редактор Максим Костиков отреклись от журналиста Светланы Прокопьевой? Вот вопрос, который… Я из двух вопросов сделал один. Насколько это воспринимается из Москвы, то, что происходит в Пскове?

Александр Плющев: Ну мне кажется, это вопрос, скорее, к руководству радиостанции.

Татьяна Фельгенгауэр: Да, мы тут за редакцию не имеем никакого права говорить.

Александр Плющев: Мы тут отстраниться… вообще отстраниться от «Эха Москвы» как? Мы же часть «Эха Москвы», мы в смысле с Таней, я отчасти – «Эхо Москвы», как я могу от какой-то другой части «Эха Москвы» отстраниться? Я себе это не очень представляю. Что касается показаний, данных на суде, я бы рекомендовал прежде всего прочитать расшифровку непосредственную, нежели…

Татьяна Фельгенгауэр: Изложение.

Александр Плющев: …Изложение в средствах массовой информации. Возможно, у вас как-то несколько иная… иное восприятие будет.

Лев Шлосберг: Борис из Сарапула пишет: «Живые гвозди» немного уставшие». Про вас, я вам просто передаю.

Александр Плющев: У вас жарко, слушайте!

Татьяна Фельгенгауэр: Тут жарко!

Александр Плющев: У вас прямо… конкретный прямо…

Лев Шлосберг: А что, в Москве, наверно, холода? Снег, град?

Татьяна Фельгенгауэр: Ну… Потоп в основном.

Александр Плющев: Да, это правда.

Татьяна Фельгенгауэр: У нас в основном потоп.

Александр Плющев: Нет, но мы пахали на суде.

Лев Шлосберг: Вот, вот!

Татьяна Фельгенгауэр: Скотина какая!

Лев Шлосберг: Так, ну вот, что такое? Что я слышу? Это ужас просто какой-то!

Александр Плющев: Она меня все время так называет, я привык.

Лев Шлосберг: Так, слушайте, как-то… Ладно, я…

Александр Плющев: Хорошо мама не смотрит.

Лев Шлосберг: Так, хорошо…

Татьяна Фельгенгауэр: Чья? Моя?

Александр Плющев: Моя.

Лев Шлосберг: Так, Саша Козлов спрашивает – вот как раз вам вопрос от Александра Козлова: «Какой эфир [ваш, очевидно, совместный] был самым лучшим?» Ну вот у вас же «Утренний разворот» постоянно совместный? Есть что-то доброе вспомнить, хорошее?

Татьяна Фельгенгауэр: Вот прошлая неделя…

Александр Плющев: Самый смешной случай на гастролях.

Татьяна Фельгенгауэр: Нет, прошлую неделю шикарно отработали.

Александр Плющев: Да, да каждый лучший… Вы знаете, как…

Татьяна Фельгенгауэр: Еще впереди.

Александр Плющев: Да, насколько стандартный вопрос, настолько и ответ будет стандартным.

Татьяна Фельгенгауэр: Наш лучший эфир еще впереди.

Лев Шлосберг: Марат… Замечательный ответ! Это как вот спортсмен: «Все мои лучшие награды впереди». Марат Мустафин спрашивает: «Почему у интеллигентов меньше подписчиков, чем у Ройзмана и Камикадзе?»

Александр Плющев: У интеллигентов? А кто такие интеллигенты?

Татьяна Фельгенгауэр: Кто тут интеллигент?

Александр Плющев: Я не знаю, да…

Татьяна Фельгенгауэр: Лев Маркович, что-то он про вас, мне кажется.

Александр Плющев: Про вас, наверно, да. Почему у вас меньше, чем у Ройзмана?

Татьяна Фельгенгауэр: Непорядок!

Александр Плющев: В хорошем смысле.

Лев Шлосберг: Откуда ж…

Татьяна Фельгенгауэр: Вы, наверное, мало ругаетесь. Знаете, у Ройзмана какие комментарии?

Александр Плющев: Да.

Татьяна Фельгенгауэр: Мы вас научим.

Лев Шлосберг: Так, я понял. Давайте это после эфира… Вы меня научите.

Александр Плющев: Это опять любимая Танина тема – про матерящихся.

Татьяна Фельгенгауэр: Да ладно! Слушай, выстрел в член – это не матерщина.

Александр Плющев: А он может и…

Татьяна Фельгенгауэр: Может, да.

Лев Шлосберг: Может.

Татьяна Фельгенгауэр: Но это же гениальный комментарий вообще на все времена.

Александр Плющев: Нет, ну слушайте, дайте я отвечу на этот вопрос очень быстро.

Лев Шлосберг: Да.

Александр Плющев: Конечно, у людей ярких, которые не то что…

Татьяна Фельгенгауэр: Экспрессивных.

Александр Плющев: Ну, которые… Скажем так, которые ярко выражают свою позицию. При этом позиция может быть гораздо обоснованной, например, но она выражена ярко – конечно, у них много подписчиков, что тут далеко ходить?

Татьяна Фельгенгауэр: И в крайности которые… Люди еще любят вот крайности, да.

Лев Шлосберг: Любят.

Татьяна Фельгенгауэр: Да. Им не нужна взвешенная серединная позиция, они любят…

Александр Плющев: Крайности и артистизм, да? Нормально!

Татьяна Фельгенгауэр: Да. Вот где есть крайность и артистизм – там все подписчики.

Александр Плющев: Ну да. Опять же, почему Жириновский побеждает на выборах? Мне кажется, вот вообще как бы никто не знает идеологию партии ЛДПР, вообще никто, боюсь, включая, так сказать, непосредственных участников…

Татьяна Фельгенгауэр: Но чувак прикольный!

Александр Плющев: Именно, конечно! Конечно! И до сих пор за счет одного артистизма Владимира Вольфовича, ну и, может быть, еще там пары-тройки людей поменее… менее ярких, скажем так, до сих пор он везет на себе. Не согласны, Лев Маркович, с этим?

Лев Шлосберг: Ну, Владимира Вольфовича мы помним с конца 80-х годов: была же Либерально-демократическая партия СССР, создавалась.

Александр Плющев: Да.

Лев Шлосберг: Потом…

Александр Плющев: Первая практически, да.

Лев Шлосберг: Да, да. Люди, которые обеспечили ее создание, успели почувствовать, куда идет ветер истории. Марта-Мария у нас пишет: «Нино в эфире «Особого мнения» рассказал Быкову про эксперта, который слушает его на «Эхе». То есть ваши предположения подтвердились. Ирина пишет: «400 тысяч в месяц – начальник среднего звена в Москве». А вот Туанелла… Я знаю, кто такая Туанелла: это Света Прокопьева: «Слушаю…» Ай, сейчас у меня соскочила Света… Погоди, я сейчас тебя найду.

Татьяна Фельгенгауэр: Вот она.

Лев Шлосберг: «Слушаю…»

Александр Плющев: А лихо так Лев Маркович вообще деаноном…

Татьяна Фельгенгауэр: Взял и деанон!

Лев Шлосберг: Она мне разрешила! Она мне сказала, что «я буду в эфире как Туанелла», она…

Александр Плющев: Не знаю, не знаю!

Лев Шлосберг: Слушай, Саш, ну она же мне перед эфиром позвонила и сказала: «Можете меня представить». Тут же…

Александр Плющев: Хорошо. Мы проверим.

Лев Шлосберг: Да конечно проверите! Куда ж… Как это? Два источника – и чтобы совпало. «Слушаю весь эфир сначала. Спасибо вам за теплые слова в мой адрес и вообще за то, что приехали! Всем спасибо за поддержку! Лев Маркович, озвучьте, пожалуйста». Вот так. Это Света.

Александр Плющев: Держитесь, Света.

Лев Шлосберг: Да, Света уже на даче зализывает раны сегодняшнего процесса. Нужна, конечно, реанимация после таких дней.

Александр Плющев: Послезавтра продолжится.

Лев Шлосберг: Послезавтра продолжится. Костя Горожанко аки Максим Федоров: «Саша, еще из свежих посулов Путина снижение до 3 % налогов в IT-сфере. Взлетит ли отрасль в условиях, когда даже твое шоу «Точка» постепенно смещается в формат «Медиазоны»?»

Александр Плющев: Нет, «Точка» не смещается в формат «Медиазоны». Это объясняется на самом деле тем, что «Точка» находится на радиостанции «Эхо Москвы», а для радиостанции «Эхо Москвы» общественно-политическая повестка является определяющей. Я боюсь, что рано или поздно даже, например, одна из моих любимых программ «Оперный клуб» Алексея Парина, рано или поздно… Хотя я не уверен!

Татьяна Фельгенгауэр: В тот момент, в тот момент… Ты знаешь, что Кирилл Серебрянников ставит оперы?

Александр Плющев: Ну да, вот. Нет, я не уверен, что там уже… Там уже нет и не было. Я просто когда вот слушал, я не слышал…

Татьяна Фельгенгауэр: Да, наверняка что-нибудь да проскользнуло так.

Александр Плющев: И да, рано или поздно проскальзывает. И поэтому это, скорее, влияние формата, а не влияние повестки. Но действительно, повестка тоже очень сильная и все такое. Вот насчет трех процентов – я, честно говоря, не знаком с предложением: не успел посмотреть, да.

Татьяна Фельгенгауэр: Не дослушали мы до этого момента.

Александр Плющев: Извините, не буду вот поверхностно говорить.

Лев Шлосберг: Но там, вообще-то, идет речь о том, что минимальный сейчас налог для индивидуальных предпринимателей 6 %, очевидно, для айтишников его уполовинят. Скорее всего…

Александр Плющев: Его уполовинят, сделают три? Очень хорошо!

Лев Шлосберг: Да, я…

Александр Плющев: ...Поддерживаю Путина!

Лев Шлосберг: Да, я обычно Путина…

Александр Плющев: Прикинь?

Лев Шлосберг: …Не смотрю, но читаю. Так, мы сегодня поговорили про Жириновского, про Путина…

Александр Плющев: Ну если так, если так…

Лев Шлосберг: Да, хорошо.

Александр Плющев: Окажется, что все равно же все не так. Вот обычно там что-нибудь такое читаешь…

Татьяна Фельгенгауэр: И все так хорошо выглядит.

Александр Плющев: А потом окажется не так и не то. Вот это, знаете, сейчас голосование будет по Конституции… Мы, кстати, сегодня что-то не обсудили.

Татьяна Фельгенгауэр: Да.

Лев Шлосберг: Нет, у меня… у меня записано, я просто даю вам спокойно разговаривать.

Александр Плющев: Нет-нет, я не к тому, что…

Лев Шлосберг: Моя же главная функция, чтобы вы разговаривали.

Александр Плющев: Я не к тому, что вы не готовились к эфиру, как мы уже выяснили, а вот к том, что, в общем, это тема, которая навязла уже в зубах – до сих пор не выпала никак. Ну так вот, и там, значит, всякие лотереи и все. У нас в Москве своя программа есть. И я вот думаю, а не окажется ли так… Ну почему-то что-то, вот жизненный опыт мне подсказывает, вроде я все время так, что там говорят, что «вы придите, потом там розыгрыш баллов каких-то, а потом эти баллы где-то можно будет тратить в магазинах», а потом выяснится, что… Как это? И не выиграл, а проиграл – вот это…

Татьяна Фельгенгауэр: Да, и не сто рублей, а двести, да. Все помню.

Александр Плющев: И не… И в преферанс, да, а не в лотерею. Вот примерно так. То есть ты куда-то с этими баллами пришел – а там не сегодня, и не тут, и не по тому курсу, и еще что-нибудь. Я прямо предвижу вал вот этих сообщений: «Меня обманули!»

Татьяна Фельгенгауэр: Все всё не так поняли, да.

Александр Плющев: «Я пошел голосовать – меня обманули с этими… Я выиграл этих много баллов, а мне не дали шубу, вот, там еще что-то».

Татьяна Фельгенгауэр: Да. Дали только карман от шубы.

Лев Шлосберг: Ну что, деваться некуда! 1 июля, что делать.

Александр Плющев: А мы, кстати… Вот единственный вопрос, по которому мы…

Татьяна Фельгенгауэр: У нас нет единства тут мнений.

Александр Плющев: Да, мы сильно спорим.

Татьяна Фельгенгауэр: Да мы не спорим! Я вообще не считаю, что это должно быть предметом спора, я думаю, что…

Александр Плющев: Мы молчаливо спорим.

Лев Шлосберг: Давайте по очереди.

Татьяна Фельгенгауэр: Пусть каждый…

Лев Шлосберг: Я чувствую, что здесь каждый прокомментирует каждого.

Татьяна Фельгенгауэр: Пусть каждый решит для себя сам. Я не считаю нужным кого-то агитировать. Меня спрашивают, что буду делать конкретно я. Конкретно я зарегистрировалась для того, чтобы электронно проголосовать. И я проголосую против, потому что я так хочу. Все! Я не считаю, что я должна оправдываться, аргументировать, доказывать, что надо, чтобы все так сделали. Как и при любых иных голосованиях или выборах, это ваше личное дело. Я не политик, я не занимаюсь агитацией. Я могу рассказать о себе - так вот я рассказываю: я хочу проголосовать против.

Александр Плющев: Я как с самого начала посмотрел, что это за голосование, но понял, что это за голосование и каким образом оно устроено, и я, в общем, не вижу для себя никакого смысла участвовать. Я хотел зарегистрироваться в электронном голосовании для того, чтобы просто посмотреть, как это устроено, и не стал этого делать, потому что Таня сделала это на моих глазах – я все сразу понял. В общем, мне даже не пришлось как бы замазываться в этом смысле, вот поэтому я так…

Татьяна Фельгенгауэр: Я не считаю, что я замазываюсь. Но, впрочем, Саша никогда и не обвиняет меня в этом. Да, Саша?

Александр Плющев: Да, совершенно верно. Нет, но у каждого свой путь абсолютно. Я тоже… Я солидаризируюсь с Татьяной насчет того, что делайте как хотите, и тем более, и это прямо я два раза могу сказать, делайте как хотите, потому что я-то считаю, что от этого мало что зависит. И я вспоминаю две… два факта из собственной жизни, которые я застал здесь: это референдум о сохранении СССР, который произошел за несколько месяцев до развала СССР, успешно, между прочим, очень прошел для сохранения СССР, и, собственно, «да – да – нет – да», в том числе о роли парламента, вот за несколько месяцев до расстрела парламента.

Татьяна Фельгенгауэр: Тоже хорошо все прошло.

Александр Плющев: Поэтому как бы меня… Я совершенно не удивлюсь, если будет, там, 70, 75, 80 % за Конституцию и потом как-то, в общем, все изменится резко, неожиданно. Вообще не удивлен буду! Два раза это прямо происходило на моих глазах.

Лев Шлосберг: У меня есть вопрос. Хочу вернуться к делу Светланы Прокопьевой: это все-таки то, что привело вас в Псков, и слава богу, что вы приехали, жалко, что по такому поводу. Надеюсь, будут и другие поводы. На ваш взгляд, какое влияние это дело может оказать на российскую журналистику? Вот оно идет. Благодаря вашему приезду сегодня очень многие известные люди, журналисты, включая Павла Попкова, включая Майкла Наки…

Татьяна Фельгенгауэр: Романа, Романа Попкова.

Лев Шлосберг: Романа Попкова, прошу прощения. И включая…

Татьяна Фельгенгауэр: Да, там Леша Ковалев, Дима Колезев – ну, многие написали, да…

Лев Шлосберг: Да, и Майкл Наки написали сегодня об этом деле, потому что они увидели, что вы здесь. И я предполагаю, что приезд ваш в Псков на это дело, и то, что вы его прокомментировали, и то, что многие общественно заметные люди прокомментировали, – это будет влиять на ситуацию с этим судом. Это общество, это все, что у нас есть, это влияние. Мы сейчас не можем предположить никакой исход суда, впереди еще допросы свидетелей со стороны защиты. То есть тут спрашивали, когда будет приговор, – мы не знаем, дело будет еще длиться долго.

Татьяна Фельгенгауэр: Все еще даже… До прений еще жить и жить.

Александр Плющев: Не дошло, да.

Лев Шлосберг: Да, еще… Еще долго. Но вот, на ваш взгляд, как это дело сегодня влияет на ситуацию в российском обществе и в журналистике? И как оно может повлиять при тех или иных вариантах его исхода? Думали вообще вы об этом, как это может сказаться? На всех нас, на вас тоже.

Александр Плющев: Ну я уже говорил, что у меня животные реакции в основном. И мне кажется, что если здесь… если на это не обращать внимания, ну, в общем-то, и так наша профессия сузилась и переместилась во многом и в правозащиту, к сожалению, да? То есть как: ты вроде бы занимаешься своей профессией, а это воспринимается как правозащита. Мы уже говорили об этом. Или даже воспринимается как политика, не дай бог. И это просто в том числе и уничтожение профессии во многом, во всяком случае в том жанре, который называется публицистика, полемика, обсуждение более или менее свободное. Его и так нет на самом деле в больших СМИ, несмотря на то что вроде бы каждый день по телевизору о чем-то орут. Но то пространство, которое до недавнего времени еще считалось свободным, интернет, в данном случае это радио- и интернет-издания, я ведь правильно понимаю?

Лев Шлосберг: Да.

Александр Плющев: Там тоже это пространство очень сильно сужается. И это очередной такой довольно большой, надо сказать, шаг назад, если, значит… Дело даже не в самой Светлане Прокопьевой, там, осудят ее или нет, а в том, что вот эта практика, что слова можно совершенно извращенно истолковать, например, и на основании этого заткнуть всем рот, вот она… Она не впервые здесь, надо сказать, опробуется, но она закрепляется, и это, конечно, не может не волновать. Вот что я думаю по этому поводу.

Татьяна Фельгенгауэр: Ну, если говорить о том, какое это будет иметь влияние на журналистику, то тут… Я надеюсь, Майкл Наки нас не слушает, потому что я собираюсь провести аналогию.

Лев Шлосберг: Слушает, слушает.

Татьяна Фельгенгауэр: Мне кажется, эта история про то, что сначала у нас… сначала почти прикрыли раздел «Мнения» в газете «Ведомости», а потом и всю газету убили. Вот это примерно так.

Александр Плющев: Хорошая!.. Хорошая…

Татьяна Фельгенгауэр: Вот это убийство раздела «Мнения». Следующий шаг – убийство газеты.

Лев Шлосберг: Друзья, у меня к вам вопрос, вот буквально сейчас он пришел мне в голову. Представьте себе, что вы выбираете профессию сегодня, в 2020 году. Вы пойдете в журналистику? Вот вам 22-23 года, вы…

Татьяна Фельгенгауэр: Что-то поздновато мы в журналистику собрались, Лев Маркович.

Александр Плющев: Я пришел, когда на «Эхо», мне…

Татьяна Фельгенгауэр: В 16 лет.

Александр Плющев: Это ты.

Татьяна Фельгенгауэр: А ты? В 20?

Александр Плющев: Я в 22, так же, как вы.

Татьяна Фельгенгауэр: А, ну, нормально.

Лев Шлосберг: Хорошо, в Сашу попал, в Таню – прошу прощения. Давайте тогда сначала Саша, потом Таня.

Александр Плющев: В наше время все попозже было, сейчас созревают пораньше, конечно, да. Ну вот Майкл пришел – я не знаю, сколько ему было?

Татьяна Фельгенгауэр: 20.

Александр Плющев: А! Ну да, он постарше, да. Да, просто выглядит очень молодо. Не эйджизм, не обсуждаем.

Татьяна Фельгенгауэр: И не лукизм.

Александр Плющев: Значит, насчет выбора… Хороший вопрос, кстати. Нет, я бы стал… Я думаю, что я бы пошел в программисты.

Татьяна Фельгенгауэр: Так, а я, если бы сейчас… если бы сейчас, а я… А что же я-то?

Александр Плющев: Кем ты хочешь стать, Танечка?

Татьяна Фельгенгауэр: Когда вырасту?

Александр Плющев: Да.

Татьяна Фельгенгауэр: Илоном Маском!

Александр Плющев: Во! Понятно, в Роскосмос.

Татьяна Фельгенгауэр: Таксой! Пойду в Роскосмос таксой – пусть меня утопят.

Лев Шлосберг: Так, слушайте…

Александр Плющев: Нет, я могу объяснить. Просто ты хочешь какой-то самореализации от профессии, да?

Татьяна Фельгенгауэр: Ну да.

Александр Плющев: Ну как-то самовыразиться. Мне сильно повезло, что я пришел в 90-е годы, ну и зашел-то я фактически с улицы – тогда так можно было, да? И формировались мы тогда, и мы попали на какое-то очень свободное время, время, полное надежд тоже, хотя 1994 год – это уже было надежд несколько меньше, но тем не менее все равно там…

Татьяна Фельгенгауэр: Эпизод «Звездные войны: Последняя надежда».

Александр Плющев: Ну да. И прошли через многое. Но мы попали на очень хорошее время для журналистики, возможно, те, кто еще раньше, чуть раньше, там, условно говоря, там вот, например, Сергей Пархоменко, да? Он – сильно пораньше, но его вся страна узнала, да? В конце…

Татьяна Фельгенгауэр: Так он и делал ту журналистику, в которую нам повезло попасть.

Александр Плющев: Да-да, в которую нам повезло попасть, да. Условно говоря, там в конце 80-х в начале 90-х взошла звезда, и не только его, разумеется, я просто вот первого, кого вспомнил… И соответственно, это огромное… Сейчас такого для меня не было бы, и поэтому я бы не увидел самореализации и, наверное, я бы, например… Мне… Или я стал бы водителем грузовика. Почему нет?

Татьяна Фельгенгауэр: Нет, я бы, возможно, занималась какими-нибудь логистическими историями, потому что мне это ужасно нравится, или организовывала тоже вот то, что мне очень интересно, работу хосписа, потому что она очень многоуровневая, и отдельно работала бы с волонтерами, потому что это тоже очень интересно.

Лев Шлосберг: То есть все-таки соседство с гражданским активизмом и правозащитой – это неслучайно, это что-то внутри есть, есть такая струнка?

Татьяна Фельгенгауэр: Ну это не… Ну как его?

Лев Шлосберг: Ну, это сострадание.

Татьяна Фельгенгауэр: Это не правозащита никакая, это нормальное…

Лев Шлосберг: Это сострадание, но это сострадание в профессии, в профессии.

Татьяна Фельгенгауэр: Да нормальная черта человеческая.

Лев Шлосберг: Да, да.

Татьяна Фельгенгауэр: То есть это не какое-то уникальное качество журналиста или правозащитника, это у людей оно должно работать просто.

Лев Шлосберг: С хорошими людьми вы встречаетесь, Татьяна, в своей жизни.

Татьяна Фельгенгауэр: Я стараюсь всех остальных банить.

Лев Шлосберг: Друзья, вы боитесь за «Эхо Москвы»?

Татьяна Фельгенгауэр: Нет.

Александр Плющев: Я – очень.

Татьяна Фельгенгауэр: Чего бояться за «Эхо Москвы»?

Александр Плющев: Я очень боюсь.

Татьяна Фельгенгауэр: Чего ты боишься?

Александр Плющев: Примерно… не «чего», а «как давно», я бы так задал этот вопрос. И я бы тебе ответил: 25 лет. Я каждый день боюсь за «Эхо Москвы», это правда, и вы знаете, я помню то есть как бы так или иначе разговоры о возможном закрытии, о какой-то там финансовой неустойчивости, еще о чем-то, о каких-то проблемах. Они… Вот я в 1994 году пришел – они тогда были, и вот они сейчас. Другое дело, что это придает некую уверенность, что как бы…

Татьяна Фельгенгауэр: Не знаю, вера моя непоколебима.

Александр Плющев: Ты все время боишься конца света, да? Вот он в 2012-м должен прийти, еще в каком-то там – а он все не приходит. И вроде как ничего.

Татьяна Фельгенгауэр: Притерпелся.

Александр Плющев: Но на самом деле, на самом деле не было года, вот в моей насколько… не было года, чтобы вот такая опасность не возникала. Ну во всяком случае как я воспринимаю.

Татьяна Фельгенгауэр: А я ровно поэтому и не боюсь.

Александр Плющев: Ну да, видишь? Нормально.

Татьяна Фельгенгауэр: То есть как бы у нас одна и та же аргументация.

Александр Плющев: Ты знаешь, что чайник долго закипает и чайник долго не закипает – это одно и то же?

Татьяна Фельгенгауэр: Да?

Александр Плющев: Да.

Татьяна Фельгенгауэр: Короче, мы как обычно все.

Лев Шлосберг: Я вас спрошу: когда у вас суд по вашим пикетам?

Татьяна Фельгенгауэр: У нас два суда.

Лев Шлосберг: Два суда.

Татьяна Фельгенгауэр: В пятницу.

Александр Плющев: У каждого по два.

Татьяна Фельгенгауэр: У каждого по два. Первый – штраф за нарушение самоизоляции…

Александр Плющев: Самоизоляции.

Татьяна Фельгенгауэр: В пятницу.

Лев Шлосберг: В эту пятницу?

Татьяна Фельгенгауэр: Да! Я только что об этом вспомнила благодаря адвокату. А второй, который по 20.2 «Нарушение правил проведения публичного мероприятия» (я запомнила, как называется эта чертова статья), у меня 28 июля вообще.

Александр Плющев: А чтоб ты не уехала никуда в отпуск.

Татьяна Фельгенгауэр: Да я и не собиралась.

Александр Плющев: Специально тебе подгадили. А у меня 13 июля.

Татьяна Фельгенгауэр: Да. 12-го?

Александр Плющев: 13-го.

Татьяна Фельгенгауэр: 13-го. 15-го.

Александр Плющев: 13 июля.

Татьяна Фельгенгауэр: 13-го.

Лев Шлосберг: Так, примерно, в общем, мы ответили на вопрос Алексея Неважно об этом.

Татьяна Фельгенгауэр: Короче, в пятницу, потом 13 июля, потом 28 июля.

Александр Плющев: Слушай, все уже запомнили, неважно.

Татьяна Фельгенгауэр: Неважно. «Неважно!»

Лев Шлосберг: Наверно, заключительный вопрос. После вопроса о страхе, боитесь ли за будущее «Эха»… За страну боитесь? Вот вообще за все.

Александр Плющев: Вот это самый такой трудный вопрос. Ну как вам сказать? Наверное, нет. Наверное, нет, потому что и печенегов пережили, и половцев, и, в общем, все как-то ничего.

Лев Шлосберг: Плющев всегда Плющев! Ответил.

Татьяна Фельгенгауэр: Я если буду отвечать, там будет немного нецензурно.

Александр Плющев: Мат, опять мат, да? С трудом сдерживался человек полтора часа – и на тебе, прорвало в конце.

Татьяна Фельгенгауэр: Поэтому…

Лев Шлосберг: Нет, но можно, можно сказать «пик». Скажите как хотите, Тань. У нас «Ютуб».

Татьяна Фельгенгауэр: Хорошо. Вот чего я боюсь, так это того, как именно это все пизданется. То есть то, что это произойдет, очевидно, меня очень тревожит формат и конкретные события. Вот этого я боюсь.

Александр Плющев: Как говорится, не успеешь опомниться.

Лев Шлосберг: У вас хорошо получается комментировать друг друга. Друзья, когда у нас…

Татьяна Фельгенгауэр: «Кто это?» – «Стаж».

Александр Плющев: Опт.

Лев Шлосберг: Так, примерно, друзья, у нас когда идет эфир формата «гости» (у нас сегодня эфир формата «гости»), каждому гостю предоставляется в завершение эфира какое-то личное время сказать вот в камеру тем людям, кто нас сейчас смотрит. Вот есть такое заветное что-то… Там псковские люди, непсковские люди, люди из-за пределов России, разные, потом еще несколько тысяч людей посмотрят это в записи, как водится. Есть вот что-то такое, что вы хотели бы сказать людям сегодня, вечером 23 июня, в 20 часов 21 минуту псковского времени, из Пскова вот всему миру?

Татьяна Фельгенгауэр: Давай, Санек, нагони пафоса.

Лев Шлосберг: Нет, сначала Саша, потом Таня. Я уже понял, что в такой очередности получается очень хорошо, я хочу послушать.

Александр Плющев: Ну, я ничего на самом деле оригинального-то здесь не скажу, потому что каждый разговор, «что же будет с Родиной и с нами», он так или иначе сводится к тому, что в России надо жить долго, причем желательно в глухой провинции у моря. Это я к тому, что по возможности, конечно, если есть такая возможность (мало ли, вдруг нет?), берегите себя. Это просьба, это не императив, потому что я сам не люблю императивного обращения к себе самому и никогда не обращаюсь к другим, кроме как к собственной собаке.

Татьяна Фельгенгауэр: Да и то собака обычно…

Александр Плющев: И то, в общем, да. Значит, и, соответственно, это просьба, потому что рано или поздно мы все очень понадобимся. Вот почему я, кстати, не боюсь за Россию, потому что что бы ни происходило, все мы, которые понадобимся… это не значит, что я про избранных сейчас каких-то говорю, все, кто понадобится, – это все, они рано или поздно все поднимут и все отстроят заново. Но чтобы… Понимаете, в чем дело? Если будет мало людей, то на них придется много работы и им придется больше работать, соответственно. А если останется побольше людей, то им будет полегче. Вот чтоб им было полегче, берегите себя.

Татьяна Фельгенгауэр: Не бойтесь. Не бойтесь. Мне кажется, что мы часто придумываем себе все более страшно, чем оно есть на свете на нашем прекрасном. И еще мне кажется, что чувство локтя как-то вот важно ощущать. Мы почему так всегда друг за дружку? Потому что когда вдвоем – так поспокойнее. Найдите этот локоть, который придаст вам какой-то уверенности. Чего? В суды ходите – вот тоже важно. Это вам на короткую перспективу. На дальнюю вон Санек все сказал.

Лев Шлосберг: Друзья, это был филиал «Эха Москвы» в Пскове. Татьяна Фельгенгауэр, Александр Плющев, канал «Гражданин-ТВ». Подписывайтесь на «Эхо Москвы», на «Гражданин-ТВ», донатьте, как это говорится, новый глагол, обязательно жертвуйте.

Татьяна Фельгенгауэр: Обязательно донаты! Донаты приветствуем!

Лев Шлосберг: Жертвуйте всем тем, кто работает для всех.

Александр Плющев: Одобряем.

Татьяна Фельгенгауэр: Одобряем, поддерживаем! Поддерживаем, одобряем!

Лев Шлосберг: Отдельный привет Свете Прокопьевой, которая нас сейчас смотрит. Света, мы тебя любим! Мы с тобой рядом, где бы ты ни была. И большое спасибо всем тем журналистам, кто сейчас в нашей стране делает свою профессиональную работу, потому что все начинается со свободы слова. Вся свобода, вся свобода, которая только есть в мире, всегда начинается со свободы слова. Когда нет свободы слова, свобода исчезает. Всем большое спасибо, кто был с нами вторничный вечер! Всем пока и до новых встреч! Счастливо! Все будет хорошо!

Татьяна Фельгенгауэр: Пока!

Александр Плющев: Спасибо!

Поздравляем,
Ваш электронный
адрес подписан
на рассылку!