ИНТЕРВЬЮК списку всех интервью

09 октября 2014    Источник: Сноб

Школа Шлосберга. Почему псковский политик не сдается

Лев Шлосберг

Псковский оппозиционный политик Лев Шлосберг создал кучу полезных общественных организаций в Псковской области. Возглавляет самое успешное региональное отделение партии «Яблоко». Выиграл множество муниципальных и региональные выборы. Издает успешную оппозиционную газету. Спас от закрытия десятки сельских школ и несколько больниц. Сорвал в псковском областном парламенте голосование по «Закону Димы Яковлева». Разыскал тайные захоронения русских десантников, погибших на Украине. Баллотировался в губернаторы. Но прославился не этим. Всероссийская слава пришла к Льву Шлосбегу, когда его жестоко избили неизвестные, и когда федеральные телеканалы объявили его шпионом.

Медвежий угол

Асфальтовая дорога кончается и начинается проселочная. Чистый песок. На песке растут сосны, мох и грибы маслята сплошным ковром. Если приглядеться, то найдешь на песке медвежьи следы величиной с тарелку. Медведи подходят близко к жилью, но осенью они благодушные, разве что медведица заподозрит опасность для своего медвежонка. А по сторонам дороги – озера, десятки озер, может быть сотни. Хорошо взять маленькую лодочку и пойти на веслах к островам. Жена будет счастлива, ей посреди озера будет, наконец, спокойно. А озера соединяются между собою протоками, маленькими речками, и через них перекинуты деревянные мосты, по которым страшновато проезжать на машине. Глушь. Медвежий угол. Сюда в деревенский домик друзей политик Лев Шлосберг уехал с женой отдохнуть дней десять. После скандала с захоронением десантников, после избиения, после толпы федеральных журналистов, допрашивавших его, чтобы потом переврать его слова. Уехал помолчать просто: гулять, топить печку, пугаться только если достаешь из поленницы вместе с поленом здоровенного ужа. Правда, не удалось помолчать. Здесь почти не берет телефон, но зато есть интернет. И в самый день приезда на федеральном телеканале вышел сюжет про то, что Шлосберг получал деньги от западных благотворительных организаций и импортировал на эти деньги в Россию технологии оранжевых революций. Пришлось двое суток общаться в социальных сетях и разъяснять сторонникам, что все это вранье. А на третий день, как шпионские страсти поутихли, даже и сюда в медвежий угол добрался журналист, если все еще считать меня журналистом. Правда, я не спрашивал, кого Шлосберг считает организатором нападения на него. Я спрашивал про детство.

«Детство?» – Шлосберг был удивлен такой постановкой вопроса, но ему было приятно про это говорить. И он говорил подряд семь часов. А жена его сидела напротив и смотрела удивленными глазами: «Ты мне ничего такого не рассказывал». А я сидел молча, пил чай и ел овсяное печенье. А он говорил как по писанному. Семь часов.

«Детство! Я псковский. Бабушка была воспитатель старейшего в Пскове детского сада. У нас дома сохранились фотографии детишек сороковых годов. Дедушка – художник. По папиной линии дед, который пропал на войне без вести – псковский фотограф. Прадед – переплетчик. Старое еврейское кладбище сравняли с землей и могилу его теперь найти нельзя».

«Моих маму и папу познакомили в Пскове в доме сестер Алесиных. Их было три сестры. Моя бабушка Анна (полное имя Нахама), ее сестра тетя Эля, которая пережила Ленинградскую блокаду, и третья сестра тетя Геня -- первая в Пскове женщина-фармацевт. Их дом сохранился во время войны».

Он рассказывает подробно, с именами, адресами, датами. Если приводить его рассказ полностью, не хватило бы целого журнала. Приходится вырывать из контекста цитаты.

«Когда мой прадед Мендель вернулся из эвакуации, ему было лет восемьдесят. Он обнаружил, что в их доме живет майор госбезопасности. Майор категорически отказался уступать дом законным хозяевам. Тогда старик подал на майора в суд и выиграл».

«В семьдесят четвертом году, когда строили дом для партхозноменклатуры, наш дом снесли. Мне было одиннадцать лет, я смотрел из окна школы, как разбирали дом моего детства. Примерно тогда я начал относиться к власти критично».

Слушаешь его и думаешь – вот корни у человека. А он продолжает:

«Почти все мои родственники -- учителя. Дед – учитель черчения. Мама – химик, биолог. Папа – учитель физики и математики. Дедушкина родная сестра – учитель русского и литературы. И особенность учительской семьи в том, что ребенок в ней предоставлен сам себе, потому что учитель занят другими детьми».

«У мамы был брат Хона, он окончил школу в Пскове в сорок первом году. Он прошел всю войну, закончил в Балтийске, трижды кавалер ордена Красной Звезды за личное мужество. Трижды пытался поступить в артиллерийскую академию, сдавал экзамены на отлично, но не поступал. А после третьей попытки его пригласил генерал начальник училища и сказал: «Товарищ капитан, простите, я не могу вас принять, у нас нет квоты на евреев».

«Я рисовал карты. Тот квартал, где мы жили, у меня был отрисован весь. В доме это мое увлечение очень поощрялось, я был весь в красках и карандашах. И мне нравилась фортификация».

«Я поступил на псковский Истфак и писал диплом про псковское оборонное зодчество. Читал Воеводские описания псковской крепости XVII века. В Пскове есть несколько списков иконы «Видение старца Дорофея», на них показана вся псковская крепость. Я сличал текстовые описания воевод с иконами и пытался восстановить, как выглядела крепость. Вручную, перышком я нарисовал поярусную схему крепости в эпоху наивысшего развития города».

«Истфак – это очень опасный факультет, он ближе всего к правде. Если документы не сфальсифицированы, ты, читая их, начинаешь иначе понимать исторические события. Архивы про коллективизацию, переписка союзников времен Второй мировой войны – читаешь их, и это заставляет глядеть на историю иначе. И был у нас преподаватель Иван Васильевич Ковалев, бывший ректор института, он был огромный, весил килограммов сто шестьдесят. Он приходил в аудиторию, садился на стул, опирался на палку и говорил: «Пока я живой, спрашивайте». И рассказывал нам про дело Кирова, про съезд победителей… Даже верные служители культа КПСС сидели молча, когда Ковалев рассказывал».

«У нас учился гениальный человек Олег Гуринович. Он был почти слепой. Он был настоящий интеллектуал и убежденный антисоветчик. Писал неофициальную историю СССР. Один из наших однокашников настучал на него, и возмущение наше было таким, что стукачу пришлось уйти с очного отделения. А потом этот стукач служил в КГБ, начал пить и повесился».

«Я собирался заниматься наукой, но весной восемьдесят четвертого года меня позвали на практику в эстонский город Тапа в спецшколу для несовершеннолетних правонарушителей. Я приехал в Тапа в четыре часа ночи и сидел всю ночь на вокзале. Единственным звуком был звук воды, капавшей из рукомойника. Я отработал там два месяца, и получил очень интересный опыт. Читал личные дела детей и понимал, что вот можно просто поссориться с учителем, и учитель так сформирует личное дело, что ребенок попадает в полутюремную систему, которая уж точно превратит его в преступника».

«У нас в Пскове есть Театр Слова и прекрасная традиция летних и зимних десантов. Мы шли на лыжах из города в город и давали концерты. А летом брали кибитку с лошадью и ехали по городам с концертами. Концерты были песенные и поэтические. Один из них в 1984 году, за год до окончания института, мы давали в городе Себеже, и город мне очень понравился».

«Меня не любила замдекана. За антисоветчину нашу, за факультетскую стенгазету, которую мы делали. Она предложила мне распределение в спецучилище для трудных подростков в Себеж. Там было восстание детей. Замдекана думала, что я откажусь, и тогда она влепит мне плохую характеристику, так что волков сторожить никуда не возьмут. Но я согласился. Я хотел пожить самостоятельно. И хотел, чтобы меня поскорее забрали в армию. Не хотел отсиживаться в сельской школе ради отсрочки, хотел отслужить скорее и освободиться».

«До 64-го года в Себеже была детская колония, потом е преобразовали в спецучилище, но нравы остались. Там воспитатели и мастера ходили с металлическими плетками. Это был детский концлагерь. Детей разве что не убивали. Воспитатель мог сократить воспитаннику срок за хорошее поведение, а мог накинуть недели и месяцы, и дети сходили с ума от того, что не знали, сколько им здесь сидеть. На двести пятьдесят воспитанников -- триста человек персонала. Я попал на последнее поколение советских юношей-преступников, не одурманенное наркотиками. Мне досталось первое отделение, двадцать четыре юноши по шестнадцать-восемнадцать лет. Они все были выше меня ростом. И там были дети, которые участвовали в восстании, захватывали спальный корпус и заявляли, что не хотят больше терпеть унижений. Когда я впервые пришел к ним, они смотрели на меня и кажется думали, съесть меня или не съесть».

«У этих детишек у всех был ужасный дефицит общения. Я начал с ними разговаривать, и это возымело фантастический эффект. Каждый вечер после отбоя я обходил их всех, к каждому присаживался на кровать и разговаривал. Обход занимал иногда до часа. Я их держал. Мозгами».

Щит Родины

В армии он служил около грузинского городка Вазиани, в ракетных войсках Сухопутных войск. Ядерный щит Родины. Воинская часть, которая занималась хранением и транспортировкой ракет малой и средней дальности, направленных против американских баз в Турции. Казарма не отапливалась. В столовую идти надо было километра три по голой бетонке.

А если идти в увольнение в Вазиани, то идти через холмы, где стояли овчарни. И завидев солдат, волкодавы, охранявшие отары овец, срывались бежать с диким лаем.

«Одна даже укусила», -- говорит Шлосберг.

Группу молодых солдат, человек сорок Шлосбергу удалось как-то сплотить, чтобы противостоять старослужащим и совершенно обойтись без дедовщины. Как – не понятно. Вероятно, сказался опыт работы с трудными подростками.

Шлосберг рассказывает, и в его рассказах то и дело упоминаются нетривиальные способы найти общий язык с людьми. Он хорошо рисовал и чертил, и это помогло командованию части, которому однажды по разгильдяйству залили водой совершенно секретную карту ядерного развертывания, так что потребовалось секретно карту перерисовать, включая все подписи командования округа.

Или вот патруль. Однажды во время суточного отпуска в Тбилиси Шлосберга задержал патруль и отправил на гарнизонную гауптвахту. Казалось бы, отпуск должен быть безнадежно испорчен, но офицер гауптвахты отпустил Шлосберга, потому что они – одногодки. Оказывается, в армии одногодки должны помогать друг другу. Офицер спросил только:

«Ты кто по профессии?»

«Учитель истории», -- рапортовал рядовой Шлосберг.

«Скажи, когда была Куликовская битва?»

«Восьмого сентября тысяча триста восьмидесятого года».

«Молодец. Иди».

Он фантастически разговаривает с людьми, судя по его рассказам. Вот приходит в русский театр драмы на проспекте Руставели, идет к администратору, говорит, что любит театр, что в части у них есть автобус, и военнослужащие могли бы… Ну, и администрация театра выделяет раз в неделю ракетчикам в зале два ряда. Многие солдаты попадают в театр впервые, авторитет Шлосберга растет еще больше, потому что вот же показал эдакое чудо – театр.

Только капитан Оглы, разжалованный из майоров за жестокое отношение к солдатам, говорит ему:

«Ты не правильно, боец, отбираешь личный состав в театр. По желанию отбираешь, а надо провести строевые занятия и отобрать лучших, провести кросс и отобрать лучших, полосу препятствий с полной выкладкой и – лучших».

Так говорит капитан Оглы, но однажды наступает день, когда дождавшись, наконец, большой звездочки и шитых на заказ сапог из натуральной кожи, майор Оглы, одевшись в парадную форму, сам идет в русский театр драмы имени Грибоедова. И с тех пор начинает со Шлосбергом разговаривать – не на равных, конечно, но уважительно.

Трудные подростки

После армии Шлосберг возвращается в училище для трудных подростков в Себеж, но новое поколение малолетних преступников теперь почти все на наркотиках, говорить с ними куда труднее. Но Шлосберг пытается. Эти попытки постепенно делают его тем, чем он стал – успешным оппозиционным лидером с синяком над бровью.

Он пытается убедить персонал Себежского училища, что с трудными подростками надо работать не как с законченными преступниками, а как с не потерявшими человеческое нутро людьми.

Понимания не находит, увольняется и сам тогда устраивает в Пскове общественную организацию, занимающуюся молодыми людьми в трудных жизненных ситуациях, не заключая их в тюрьму – по домам, по семьям. В частности организует – первый во Пскове телефон доверия, по которому в новогодние ночи, когда не найдешь психологов, готовых работать, Шлосберг иногда отвечает сам.

Он избирается на предпоследний всесоюзный съезд Комсомола и выступает там за то, чтобы исключить из названия ВЛКСМ буквы «Л» и «К» -- «ленинский» и «коммунистический». Пусть будет просто «Союз молодежи», говорит Шлосберг, и у него много сторонников, но они с удивлением наблюдают, как председатель не по существу, а чисто аппаратными методами не дает их идее пройти – грамотно перетасовывает выступающих, вовремя прекращает прения – и всё, предложение не прошло.

Но общественный подростковый центр в Пскове успешен. Им даже деньги благотворителей удается находить на свои программы. Они даже принимаются учить другие некоммерческие организации администрированию, планированию, фандрайзингу. И в качестве бонуса получают дружбу почти со всеми буквально общественными активистами по всей Псковской области.

Они даже организуют частный университет. И Шлосберг едет в Москву в Государственную Думу, чтобы добиться закона, по которому студенты частных университетов получали бы такую же отсрочку от армии, как государственные студенты. И единственная фракция, где его слушают – Яблоко.

Так он становится региональным лидером Яблока и не просто каким-нибудь, а самым успешным. Это он придумывает вести по яблочному списку на выборы не только членов партии, а беспартийных местных активистов. Людей, которые и без всяких выборов активно как-то любят свою землю. Людей, которые и так уже борются против закрытия школы, против закрытия больницы, за строительство дороги, за сохранение леса – благо Шлосберг знает их всех и многих из них учил администрированию общественных организаций. Если помогать этим людям электоральным ресурсом Яблока, если давать им слово в созданной Шлосбергом газете «Псковская губерния», они становятся депутатами волостей, городов и районов, а сам Шлосберг проходит в Псковское областное собрание депутатов.

Вот тут и находит коса на камень. Псковское областное собрание, разумеется, состоит в основном из членов Единой России, но Шлосберг умеет говорить и с ними.

«Я же работал в училище для трудных подростков».

Он умеет говорить с ними настолько, что однажды, когда Собрание должно было поддержать «Закон Димы Яковлева», запрещающий американцам усыновлять российских сирот, Шлосберг срывает голосование. Нет, нельзя заставить членов Единой России голосовать против закона, присланного из Москвы. Но Шлосбергу удается как-то убедить коллег-депутатов воздержаться от голосования. Он же работал в училище для трудных подростков. Можно же как-то объяснить даже трудным подросткам, что не следует вымещать свою злобу на сиротах.

Губернатор Турчак, говорят, был в ярости. По вине какого-то Шлосберга не выполнить задание Кремля – это слишком. Турчак лично собрал в перерыве сессии фракцию Единой России в областном Собрании и потребовал «Закон Димы Яковлева» переголосовать. Переголосовали. Приняли. А Шлосберг стал Турчаку личным врагом.

И тут уж по нарастающей. Каждый раз тоном выше. Стал личным врагом губернатора, так баллотироваться же в губернаторы. Не дают собрать подписи депутатов, чтобы зарегистрироваться кандидатом в губернаторы, так стать же защитником псковичей без всяких подписей и без всякой губернаторской должности – найти под Псковом тайные захоронения псковских десантников, которых федеральная власть посылала воевать на Украину. Избили за это? Ославили шпионом по всем федеральным телеканалам? Так это же значит, что стал политиком федерального уровня. Значит готовиться к выборам в Думу по федеральному списку Яблока.

Я спрашиваю:

«Вам страшно?»

Чай, овсяное печенье. Вечереет. Яблоки за окнами падают с яблони так, что слышно. Шлосберг не отвечает на вопрос. Вместо этого рассказывает, как именно будет искать новых сторонников, как важно защитить псковских солдат от необъявленной войны, как важно объяснить людям, что нехорошо брать чужое, то есть Крым…

Я четыре раза спрашиваю:

«Что вы чувствуете? Вам страшно?»

Но он не отвечает про чувства. Уходит от вопроса. Возможно потому, что напротив сидит жена, которую от ласково зовет Белкой, и которая смотрит на него довольно восторженными глазами.

 

Валерий Панюшкин

Поздравляем,
Ваш электронный
адрес подписан
на рассылку!